Душа в Рассрочку (СИ), стр. 42

— Он нас сейчас дальше пошлёт, — предупредила Лера.

— Он уже послал. Дальше тут только проявочная.

Я пошёл за ним. Лера за мной, Фина замыкала, и щипцы в её руке мерно позвякивали о пряжку жилетки.

Комната в конце коридора оказалась не кабинетом, а чем-то средним между лабораторией, складом и логовом сумрачного гения. Высокий потолок с лампами в проволочных намордниках, две из трёх горели. Вдоль стен стеллажи, забитые коробками с надписями от руки, на полу змеились кабели в тканевой оплётке, толстые, как садовый шланг. В дальнем углу громоздилось что-то большое, накрытое брезентом, и гудело оттуда. Пахло горячей пылью, фиксажем и, почему-то, валерьянкой.

Штерн стоял спиной к нам у железного стола и перебирал бумаги, не глядя в них. Так перебирают, когда нужно чем-то занять руки, чтобы не взять что-нибудь тяжёлое.

— Доктор Штерн. Доктор, да послушайте вы секунду. Мы не его друзья. Я вообще не уверен, что у него есть друзья, кроме головы в банке с рассолом.

— У него есть мои кассеты. — Он не обернулся. — Это всё, что у него есть и будет.

— Да не нужны ему ваши кассеты! Он лежит! В мешке! На каталке, с биркой на ноге, его девка в кольчужных перчатках в ПАЗике увезла, я лично акт приёма-передачи подписывал, в двух экземплярах!

И тут Лера, которую я ни разу в жизни не слышал поддакивающей, поддакнула:

— Да! Ему челюсть набок свернули!

Насчёт челюсти, или куда именно ему втащила Фина, я уверен не был. Когда Зая его грузила, лицо у Сергуньки было таким серым и неподвижным, что я его как-то отдельно не разглядывал. Но поправлять не стал.

Штерн замер. Прямо на полушаге, одна рука с бумажками так и повисла над столом. Потом он медленно, очень медленно опустил её и повернулся. Очки съехали, он поправил их пальцем, и глаза за линзами сделались вдвое больше.

— Чего? — тихо спросил он. — Ему? Кто?

Я показал пальцем.

Фина стояла у стены, где на двух гвоздях криво висел жестяной знак с трилистником радиации. Висел он градусов на десять не так, как надо, и я видел по её лицу, что она это заметила ещё из коридора.

Фина наклонила голову, примерилась и свободной рукой подвинула знак. Тот встал ровно. Фина кивнула сама себе, перехватила щипцы поудобнее и только тогда заметила, что все на неё смотрят.

— Она. С одной плюхи. Через весь торговый зал, головой в стену коридора. Он штукатурку снёс, дверь выбил и вырубился наглухо, а у него на шее динамик заверещал. По наводке с динамика мы к вам и приехали.

В подвале стало тихо. Не просто тихо, а так, что я услышал, как в наушниках у Фины шуршит поролон, когда она переступила с ноги на ногу. Из-под брезента гудело: вж-ж-ж-ж.

Штерн моргнул. Бугорок под повязкой дёрнулся следом. Он моргнул ещё раз, и бугорок уже не дёрнулся, а затрепетал. Как будто там, под бинтом, что-то пыталось выбраться наружу и посмотреть само.

А потом по лицу доктора пошла улыбка. Я такие улыбки видел два раза в жизни: у бати, когда «Спартак» забил на девяностой, и у соседки по общаге, когда ей пришла посылка с Алиэкспресса, которую она ждала полгода. Улыбка шла снизу вверх, от подбородка, расправляла морщины, добиралась до очков. И за линзами глаза у Штерна стали мокрыми.

— С одной?.. — выдохнул он. — Прямо по этой его… ухмыляющейся серой харе?.. В стену?..

— В несущую. Штукатурка до сих пор сыплется. Я три раза подметал, и каждый раз в углу снова горка.

Штерн двинулся. Лера дёрнулась было, я тоже напрягся, но он шёл не к нам, он шёл к Фине, и шёл с раскинутыми руками. Выдернул у неё из пальцев щипцы, крутанул их, как барабанщик палочку, и с размаху грохнул о железный стол. Стол подпрыгнул, по нему поехала стопка кассет.

— Золото! — воскликнул он. — Святая девочка! Да я двадцать лет… нет, двадцать пять! Я четверть века мечтал, чтобы кто-нибудь вбил эту самодовольную тварь обратно в бетон, из которого она вылезла!

Он схватил Фину за обе руки и затряс. Фина посмотрела на его ладони, потом на меня. Я кивнул: всё нормально, не ломай ему ничего. Она перевела взгляд обратно на Штерна, и я увидел, как у неё медленно, неуверенно поднимаются уголки губ. Она не понимала, за что её хвалят. Но её хвалили громко, искренне и держали за руки, и ей это нравилось.

— Что же вы на пороге стоите⁈ — Штерн отпустил её и замахал на нас, как на кур. — Проходите, проходите, садитесь, вон табуретки, только на жёлтую не садитесь, у неё ножка. Чай? Спирт? Печенье есть, позавчерашнее, но без изотопов, я лично дозиметром проверял!

— Чай, — сказал я. — Спирт подождёт, нам ещё до вечера работать.

— А печенье точно без изотопов? — уточнила Лера, не садясь.

— Фон ниже, чем у нашей администраторши наверху. Кристины. Я её замерял, когда она мимо подвала ходила. Печенье чище.

Жаба у меня внутри кашлянула и осторожно подняла лапку. Я её понял без слов.

— Доктор, а насчёт пяти тысяч…

— Какие пять тысяч? — Он уже возился в углу у плитки, где на спирали стоял алюминиевый чайник, и даже не обернулся. — Забудьте. И косяк забудьте. У меня этих косяков по всему подвалу, я их сам жру, когда злюсь.

Жаба выдохнула и легла обратно.

Чай он разлил в химические стаканы, толстостенные, с делениями по сто миллилитров. Лере достался с меткой «не для питья». Она долго смотрела на эту надпись, прежде чем взять.

Печенье оказалось «Юбилейным», действительно позавчерашним, и Штерн вытряхнул его на лист рентгеновской плёнки вместо тарелки. Фина к чаю не притронулась, зато печенье разложила на плёнке в два ровных ряда, по шесть штук. И только после этого взяла одно и откусила.

Штерн смотрел на неё. Сначала просто смотрел, как смотрят на человека, который сделал тебе приятное. Потом взгляд у него изменился. Он поставил стакан на стол, не допив, вытер ладони о фартук, что было бессмысленно, и подошёл к ней вплотную.

— Та-а-ак. Сними-ка эту тряпку, милая.

Фина не услышала. Наушники держали крепко, а она как раз изучала печенье, не слишком ли криво откусила. Штерн подождал секунду и просто взял шапку двумя пальцами за край и стянул.

Лера рядом коснулась кулона. Я поймал её за локоть и чуть сжал: подожди.

Светлые волосы упали на лоб. Фина подняла глаза, увидела свою шапку в чужих руках, посмотрела на меня. Я снова кивнул. Она села ровно, сложила руки на коленях и замерла

Так сидишь в детстве в парикмахерской, когда не знаешь, что с тобой собираются делать, но тётя вроде добрая.

— Наушники не трогайте, — сказал я. — Она в них из-за слова. Есть одно слово, на которое она… реагирует очень бурно. Собственно, Сергунька его и сказал.

— Какое слово?

— Овощ. На букву «к». Я вслух не буду, не хочу потом под второй стеной подметать.

Штерн покосился на наушники, на их толстые зеленые чашки, и кивнул.

— Пусть сидят. Акустику лучше не рвать, раз уж держит.

Он наклонился к ней и раздвинул пальцами волосы надо лбом. Чёрные шишки блеснули под лампой, гладкие, ровные, обе одинаковые до миллиметра. Штерн провёл по левой сухим узловатым пальцем, сверху вниз, нажал, прислушался к чему-то. Потом сделал то же самое с правой. Наклонился ещё ниже и принюхался, шумно, по-собачьи, у самой кожи.

— Хм. — Он выпрямился и снял очки, протёр их краем свитера, надел обратно. — Холодная ковка. Швов нет, литьё исключено. Знакомая мерзость, очень знакомая. Почерк Сергуньки паршивого. Он всегда любил фаски криво снимать, эстет недоделанный.

— Фаски? — переспросила Лера.

— Край. Вот здесь, у основания, где кость переходит в кость. Должен быть под сорок пять градусов, а у него сорок два. Вечно сорок два, тридцать лет ему говорю, и тридцать лет он мне отвечает, что так красивее. — Штерн фыркнул. — Красивее. На живом человеке.

— Подождите, — сказал я, и чай во рту стал каким-то не таким. — Подождите, доктор. То есть это он ей… Сергунька ей это сделал? Руками?

— Руки его. — Штерн отвёл волосы Фины назад, посмотрел ещё раз на обе шишки, прищурился. — Руки точно его. А вот голова чья, это уже другой вопрос, и я бы на него ответил, прежде чем вы задали следующий.