Душа в Рассрочку (СИ), стр. 3

— Воздух посвежел, — сообщила Пуговка с ящика, не поднимая головы. — Что-то произошло.

— Нехорошее? — уточнил я.

— Не знаю. Но сейчас можно выдохнуть.

Ясно…

Хлоп. Хлоп. Медведь выдохнул, холодильники дзинькнули.

Фина без разрешения вернулась в зал и принялась домывать. Восьмёрками, как я показывал, ровно, без единого пропуска. Недомытый кусок линолеума у батареи явно беспокоил её больше, чем что угодно в тумане.

Тряпка подъехала к ящику. Пуговка поджала ножки в рваных сандаликах, аккуратно, чтобы не мешать, и сама чуть подвинулась к батарее вместе с медведем.

— Спасибо, тётя. Чисто, как в морге.

Фина остановилась. Пуговицы наклонились и уставились ей в лоб, туда, где под русыми волосами торчали две чёрные шишки.

— Ой. А у тебя тоже рожки режутся?

Фина не шевельнулась.

— У меня в группе у мальчика такие же росли. — Пуговка говорила буднично, как про ветрянку. — Когда его в подвале забывали. Ему потом папа спилил, чтобы шапка налезала. А он плакал, потому что там внутри живое было.

Тряпка замерла на середине восьмёрки. Фина подняла свободную руку и потрогала шишку пальцем, осторожно, будто проверяла, на месте ли. Потом посмотрела на девочку.

В голубых глазах что-то шевельнулось и потянулось наружу, как рука из-под воды.

Пуговка ждала. Медведь дышал.

Потом рука ушла обратно под воду, и Фина моргнула. Голова склонилась набок, зависла на секунду, и тряпка поехала дальше. Восьмёрка, восьмёрка.

— Не вспомнила, — сказала Пуговка сочувственно. — Ничего. Оно само придёт. Всегда приходит, когда не ждёшь.

— Спасибо, — сказал я. — Обнадёжила.

Стук в стекло. Я развернулся к окошку с облегчением, потому что клиент за бронестеклом обычно понятнее клиента на ящике.

За стеклом стоял мужик в куртке с капюшоном и баба в пуховике. Оба мокрые, оба с тем видом, с каким люди в третьем часу ночи ищут хоть какую-нибудь дверь.

— Слышь, земляк, — начал мужик, и я, не дослушав, сунул в лоток коробок спичек и вытолкнул наружу.

Он посмотрел на спички, на меня, на спички. Взял левой.

— Обычный клиент, — сказал я Лере через плечо. — Пока.

— Чего ты мне спички суёшь? — он покрутил их перед лицом. — Мне бы это… переждать. Говорят, приют у вас.

Тени я проверил, пока он говорил. Обе короче роста, обе лежат ровно, в суставах никто не путался, витрины не касаются.

— Приют работает. Туалет за отдельную проверку, на товар не садиться.

— Пусти уже, — сказала баба.

Я отодвинул засовы. Они переступили порог, и Терминал за моей спиной весело дзинькнул.

[НОЧНОЙ ПРИЮТ: ГОСТЬ ЗАСЧИТАН. ГОСТЬ ЗАСЧИТАН]

[Начисление кассиру: по факту пребывания]

Мужик сделал два шага в зал и остановился. Взгляд у него дошёл до ящика у батареи.

Пуговка подняла голову и вежливо кивнула.

— Здравствуйте, дяденька. Здравствуйте, тётенька.

Медведь выдохнул. Холодильники дзинькнули.

Баба развернулась первой, молча, одним движением, как разворачиваются на льду. Мужик постоял ещё секунду, глядя на пуговицы, потом сказал «мы, наверное, у гаражей постоим» и пошёл за ней.

— Приют засчитан, — сказал я им в спину. — Можете хотя бы посидеть.

Дверь за ними я закрыл на три засова. Красный туман принял их без вопросов.

— Они меня испугались? — спросила Пуговка. Без обиды, просто уточняя.

— Они тумана испугались, — сказал я. — Пошли проверять, где страшнее. Люди любят сравнивать.

— А-а. — Хлоп. Хлоп. — Мама тоже так говорила. Что люди бегут туда, где хуже, потому что там привычнее.

Лера у стены издала звук, который у другого человека сошёл бы за смешок. Я записал в уме: гости ушли через сорок секунд, но Приют засчитан. Идеальная модель бизнеса. Ещё пятерых таких, и, считай, смена удалась.

Пуговка тем временем встала с ящика.

— Дядя кассир, можно посмотреть? Я ничего не трогаю. Я только смотрю.

— Смотреть можно. Трогать нельзя. Мишку не отпускать.

— Я никогда не отпускаю.

Медведя она держала одной рукой, второй хлопала его по боку и двигалась через зал маленькими шагами, как ходят дети в незнакомой квартире. Постояла у стеллажа с лапшой, наклонила пуговицы к ценнику, ничего не сказала. Подошла к прилавку.

Прилавок ей был по макушку, но она встала на носочки и заглянула за него. На стеллаж, где стояла банка.

Толик, разумеется, выбрал именно этот момент, чтобы приоткрыть глаз и посмотреть, ушли ли клиенты.

Они встретились глазами. Точнее, глаза с пуговицами.

— Дядя, — сказала Пуговка с интересом. — А вы консерва?

Толик открыл рот. Оттуда вышел пузырь.

— Мой дедушка тоже в банке стоял. На комоде. Только в сухой, жестяной, с картинкой. Мама говорила, он там спит. А потом оттуда пыль посыпалась.

Толик захлопнул веки так резко, что укроп закрутился воронкой. Со дна пошли пузыри, частые, паникующие, и из-под укропа донеслось сдавленное бульканье:

— Денчик… убери её. Убери, братуха, я тебя прошу. Она на меня пуговицами смотрит, а у меня внутри рассола чё-то сворачивается.

— У тебя нет внутри ничего, кроме рассола, Толик.

— Вот оно и сворачивается!

Пуговка отступила на шаг и развернула медведя мордой к банке, будто показывала ему.

— Он живой, дядя кассир. Просто напуганный. А дедушка не был. Я разницу знаю.

— Отлично, — сказал я. — Пойдём отсюда, консерва нервничает.

Она послушно пошла вдоль прилавка и остановилась напротив Леры.

Лера сидела на табурете у стены и смотрела прямо перед собой. Кулон у неё на груди уже не просто побелел, Обсидиан оброс коркой инея. Корка была колючая, седая, как на морозилке, которую год не размораживали. Цепочка на шее хрустела при каждом вдохе, звенья тёрлись друг о друга, и я всерьёз ждал, что она порвётся.

Пуговка помахала ей ладошкой.

— У вас красивый камушек, тётя. Только он плачет.

Лера медленно перевела глаза на неё.

— Не надо его сжимать. А то лопнет. Как глазик.

Пальцы у Леры разжались сами. Кулон качнулся на цепочке, с него отвалился кусок наледи и звякнул о линолеум.

— Спасибо, — сказала Лера очень ровно. — Учту.

— Пожалуйста. — Хлоп. Хлоп. — А что там бубнит, дядя кассир?

Из-за приоткрытой двери коридора действительно бубнило. Бородатый в подсобке объяснял Стасу, что медведи всегда возвращаются.

— Голосовой помощник номер два. Тоже на перерыве.

— Можно посмотреть? Мишке интересно, что там про медведей и куда они возвращаются.

Я глянул на Леру. Лера глянула на меня. В её глазах читалось: ты хозяин, ты и решай, а я вообще-то не подписывалась на детский сад с бомбой. Потом она встала.

— Я с ней схожу, — сказала она. — Буду рядом.

Они ушли в коридор. Пуговка впереди, мелкими шажками, с медведем и похлопыванием, Лера за ней на расстоянии двух метров, как учит правило, с кулоном, от которого во все стороны сыпался иней.

Я остался у кассы и слушал.

Дверь подсобки скрипнула. Подкаст стал громче. Потом заговорил Стас, радостно:

— О, здорово, мелкая! Чё за косплей? Прикольные пуговицы. Медведь продаётся?

Пауза. Хлоп. Хлоп.

Котя, судя по всему, спал. Ни шипения, ни мяуканья, только подкаст и дыхание медведя, от которого зазвенела вешалка в коридоре. Заместитель по безопасности скоерй всего лежал на замотанном инвентаре и не считал нужным просыпаться. Либо девочка для него безопасна, либо вообще не проходит по его ведомству.

Шажки вернулись. Пуговка встала перед прилавком и посмотрела на меня снизу вверх, с искренним, детским любопытством.

— Дядя кассир, а вы этого дядю на зиму замариновали?

— Он на ответственном хранении.

— Мишка таких любит. — Она погладила медведя по спине. — В плёночке они дольше сочные остаются.

Из подсобки донёсся хохот. Стас ржал так, что скрипела раскладушка, потом закашлялся, потом снова заржал. Ему это, кажется, показалось лучшей шуткой за вечер.