Душа в Рассрочку (СИ), стр. 2

Внутри медведя что-то шевельнулось. Из плюша пошло ворчание, низкое, глухое, как из подвала, где кто-то очень большой переворачивается на другой бок.

Пуговка мгновенно вернула руку на бок медведя. Хлоп, хлоп, хлоп.

— Тихо, тихо, Мишка. Я тут. Никто не ушёл.

Ворчание стихло. Лера выдохнула. Я, оказывается, тоже задержал дыхание, потому что в груди неприятно тянуло.

— Он всегда так? — спросил я. — Если ты перестаёшь?

— Ага. — Она свободной рукой взяла гематоген, придерживая медведя коленками, и продолжала хлопать другой. Ловко, как человек, который делал это тысячу раз. — Ему нельзя просыпаться, дядя кассир. Совсем нельзя. Он спит уже больше тридцати лет.

— Долго.

— Долго. А когда долго спишь, то потом очень хочется кушать. — Она объясняла серьёзно, слегка наклонив голову, чтобы белая пуговица смотрела прямо на меня. — И когда Мишка голодный, он не понимает, где магазин, а где детская площадка. Он просто открывает рот. И всё проваливается внутрь.

Хлоп. Хлоп.

— Всё, — повторил я.

— Всё-всё. Он не злой. Он просто голодный. Как вы утром.

Я вспомнил себя утром. Я утром тоже не различаю магазин и детскую площадку, но обычно мне хватает дошика.

— Поэтому я его кормлю, — закончила Пуговка. — Мама сказала: кормить и не будить. А маму надо слушаться.

Она разломила плитку пополам. Одну половину сунула в рот.

Звук был такой, будто кто-то режет ножницами по металлу жесть от консервной банки. Сухой, скрежещущий, с длинным металлическим визгом на конце.

Лера дёрнулась. От Фины долетел такой звук, будто треснул черенок ещё раз, теперь уже с щепками.

— М-м-м. — Пуговка прожевала с видимым удовольствием. — Железо. Как кровь из разбитой коленки. Вкусно.

— Гематоген содержит железо, — сказал я, потому что надо было сказать что-нибудь. — Это правда. На упаковке написано.

— Я знаю. Мама говорила, что мне надо для крови. Только… — она на миг задумалась. — Только теперь наоборот.

Выдав это, Пуговка коротко хихикнула, словно сказала что-то смешное.

Она не объяснила, что «наоборот». Я не переспросил. Неведение по ставке триста пятьдесят, помним.

Вторую половину плитки она поднесла к морде медведя. К тому месту, где под сотней швов должна была быть пасть, если бы у медведя вообще была она.

Плюш разошёлся сам. Не порвался, нитки остались целыми, просто ткань между двух чёрных стежков раздвинулась, как раздвигаются губы. За ней в тусклом свете лампы блеснул ряд зубов. Человеческих, ровных, чуть желтоватых, как у курильщика. За первым рядом стоял второй. За вторым, кажется, третий, но туда я уже не смотрел.

Гематоген исчез в щели. Раздалось влажное, сытое «хлюп-чавк», плюш сомкнулся, и медведь выдохнул. Холодильники дзинькнули. Стекло у окошка запотело изнутри.

Из-за моей спины донёсся тихий звон стекла о полку.

Толик забулькал. Я слышал, как он лицом прижался к стенке банки, чтобы посмотреть.

— Денчик, — просипело сдавленно. — Она чё, ему в рот еду суёт? Он же плюшевый.

— Он плюшевый снаружи, Толик.

— А внутри?

— А внутри кто-то спит.

Пауза. Бульк.

— Не, я обратно, — сообщил Толик и с плеском закатил глаза. — Скажешь, когда они уйдут.

Пуговка повернула пуговицы к банке.

— А это кто, дядя кассир?

— Голосовой помощник. Не обращай внимания, он на перерыве.

— Он мёртвый, — сказала она без всякого осуждения, просто уточнила. — У него имя есть?

— Толик.

— Значит, ему пуговки не пришивали. — Она вернулась к медведю. Хлоп, хлоп. — Не повезло дяде.

Лера медленно, очень медленно опустилась на табурет за прилавком. Кольцо на большом пальце она крутила так, будто хотела отвинтить сам палец.

— Пуговка, — сказала она осторожно, и я удивился, что у неё вообще вышел голос. — Ты сказала, там, в тумане, происходит что-то плохое. Что именно?

Хлоп, хлоп, хлоп.

— Раньше там дядя Пастух ходил, тётя с камушком. Собирал что-то. Или кого-то. А сейчас даже не знаю, — она пожала плечами. — Мишка что-то нехорошее чует в воздухе. А что именно, не говорит. Стесняется, наверное.

Фина у стеллажа выпустила швабру. Черенок стукнул о линолеум и начал сползать на пол. Она даже не посмотрела ему вслед, стояла с руками, вытянутыми вдоль тела, и таращилась на дверь, в дырки рольставни, за которыми лежал туман.

— Ты чего? — спросил я. — Фина.

Она не шевельнулась.

— Тётя с рожками боится дядю Пастуха, — сказала Пуговка, не поднимая головы. — Правильно боится. Он таких, как она, в загон забирает. Мишку тоже хочет. Поэтому в Чёрную Пятницу мы ушли.

— Собирает, — повторила Лера. — Кого?

— Кто не спрятался.

Хлоп. Хлоп. Медведь выдохнул. Холодильники дзинькнули.

Я подошёл к Фине, встал так, чтобы загородить ей дырки в рольставне, и щёлкнул пальцами у её лица. Она моргнула. Голубые глаза сфокусировались на моём бейджике, потом на мне.

— Швабру подними, солнце, — сказал я. — И иди к подсобке. Там Котя и Стас, их надо охранять, они инвентарь и зам по безопасности. Понимаешь? Не дверь охранять, а их.

Фине всегда нужно было дело, иначе она словно зависала.

Фина медленно кивнула, подобрала черенок и пошла к стальной двери подсобки, из-за которой, кстати, больше не бубнил подкаст. Тишина снаружи, похоже, залезла и туда. Про медведей бородатому сегодня дорассказать не судьба.

Я вернулся к прилавку. Лера смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у неё было то, чего я раньше не видел. Ей было страшно, честно и без маски. Она не спорила и не анализировала, просто сидела на табурете и крутила кольцо.

— Ты норм? — спросил я.

— Нет, — ответила она честно. — Но я замерла и наблюдаю. Это лучшее, что я умею.

— Достойно.

Пуговка тихо напевала медведю. Слов я не разобрал, только мотив, что-то из старых пластинок, где поют про зверят и улыбку.

Хлоп. Хлоп. Медведь дышал, и от его дыхания в зале становилось теплее и слаще, как в кондитерской, где что-то подгорело.

— Дядя кассир, — позвала она, не прерывая песенку. — А у вас гематогена до утра хватит?

Я посмотрел на полку. Две плитки.

— А сколько ему надо?

— Одну в час. Если спит спокойно. Если ворочается, две.

Часы на моей руке, дедушкины, показывали без четверти час. До рассвета оставалось шесть часов. А ведь поддон приедет только в шесть.

— Хватит, — сказал я. — Если что, склад поворошу, должно быть. Если Мишка не решит, что он голодный.

Хлоп. Хлоп.

Медведь выдохнул, и мне показалось, что на этот раз он выдохнул чуть глубже, чем раньше. Холодильники дзинькнули громче, и одна бутылка внутри упала на бок.

Пуговка перестала петь.

— Дядя кассир, — сказала она тем же вежливым голосом, каким просила гематоген. — А в других магазинах он у вас тоже есть? Мама говорила, если в одном кончится, надо идти в следующий. Она только не сказала, что делать, если следующего нет.

На это я не знал, что ей ответить.

[ВНИМАНИЕ!

При изучении досье сосредоточьтесь строго на тексте.

Не задерживайте взгляд на фотографиях дольше 2 секунд.

Если вы вдруг почувствовали ощущение чужого пристального взгляда — НЕМЕДЛЕННО прервите чтение.

Громко произнесите вслух: «Гематоген есть в соседней аптеке!» либо оставьте комментарий под книгой с аналогичным текстом. Для закрепления ритуала поставьте книге лайк и добавьте её в библиотеку.

Если ощущение взгляда пропало — значит, Гость ушёл по указанному адресу. Можете возвращаться к чтению. В противном случае: НЕ ОГЛЯДЫВАЙТЕСЬ.]

Звуки вернулись минут через двадцать. Сначала капель с козырька, ровно с того места, где оборвалась, потом собаки за гаражами, потом гул ТЭЦ, от которого я вздрогнул сильнее, чем от тишины. Из подсобки снова забубнил бородатый про медведей на рынке.