Душа в Рассрочку (СИ), стр. 1
Проклятый Магазин 4: Душа в Рассрочку
Глава 1
Пуговки надо заслужить
Денис
Гематоген с орешками у меня есть. Три плитки, срок годности до следующего лета. Лежат в Нижнем Ящике между Аномальной жвачкой и Аномальными же презервативами, потому что так поставил Директор, а я не спорю с расстановкой.
Терминал ожил сам, без сканера. По зелёному экрану поехали строки, и я скосил глаз, не отворачиваясь от стекла.
[КЛИЕНТ #09-RED / «ПУГОВКА»]
[Кассиру надлежит проявить чуткость к потребностям ребёнка]
— Чуткость, — сказал я вполголоса. — Либо Смерть.
— Денис, — Лера почти не разжимала губ. — Правило. Тень.
Точно. Правило висело на стене в полуметре от моего носа, а я стоял и пересчитывал гематоген. Профессионал, фигли.
Я наклонился к бронестеклу и посмотрел вниз, на асфальт под козырьком. Фонарь над вывеской работал от «Урала», света хватало.
Тень девочки лежала у её сандалий аккуратным пятном, маленькая, ровная, точно по росту. Такую тень рисуют в учебнике по природоведению, чтобы объяснить первоклашкам, откуда она берётся.
С медведем вышло хуже.
Тень от плюшевой подушки в её руках выглядела… странно. На асфальте горбилось что-то длинное, сутулое, с лапами до колен и загнутыми когтями. А над головой у этого чего-то торчали рога. Или что-то на них очень похожее. Ветвистые, широкие, как у оленя на старом гербе, причём эти «рога» ещё и едва заметно шевелились. Как щупальца у анемона.
Я прищурился. Тень не дёргалась и не притворялась. Просто лежала на асфальте с полной уверенностью в собственных правах.
— Скажи, пожалуйста, — начал я самым вежливым кассирским тоном, каким обычно отказываю в продаже пива после двадцати трёх, — а Мишка у тебя какого роста? На самом деле.
Пуговицы, заменяющие детские глаза, едва заметно заблестели.
— Когда спит, вот такого. — Она приподняла медведя на уровень груди. — А когда проснётся, он большой. Выше вон того дома.
Она мотнула головой куда-то в туман, где стояла девятиэтажка.
— Выше девятиэтажки, — повторил я.
— Ага. Только вы его не будите, дядя кассир, чтобы проверить. Мама говорила, что проверять нельзя.
Лера положила руку мне на плечо. Пальцы у неё были ледяные даже сквозь жилетку.
— Я про неё слышала, — сказала она тихо, не глядя на девочку. — Давно, в другом месте. Она не врёт, Денис. Мишка больше, чем кажется. Насколько, никто толком не знает, потому что те, кто видел его в полный рост, ничего потом не рассказывали.
— Совсем ничего?
— Угу.
Я вернулся к листку на стене. «Продавать товар Гостю разрешено только если его тень короче его роста».
Гостя. Не спутника Гостя, не багажа Гостя, не мягкой игрушки, у которой внутри что-то хлюпает.
Медведь под это определение не попадал. Формально он числился при девочке как сумка или зонт. Очень тяжёлый зонт, который дышит и от которого дрожит козырёк.
— Терминал, — сказал я и без особой надежды набрал на клавиатуре: «Спутник Гостя. Считается Гостем?»
Экран подумал и неожиданно ответил.
[Спутник не является Гостем]
[Спутник является [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]]
[Обслужить. Не медлить]
— Ну спасибо, — сказал я экрану. — Развёрнуто.
Тянуть лоток на себя я не стал голыми руками. Взял с крючка половую тряпку, ту, плотную, серую, которой Фина подтирает следы за особо грязными клиентами, сложил вчетверо и подцепил ручку. Даже сквозь четыре слоя ладонь почувствовала жар, будто я взялся за противень.
Монетки лежали столбиком и шипели. От них ползли струйки пара, и лоток под ними покрылся тёмными пятнами, как сковородка, на которой пригорело.
Тряпкой я сгрёб столбик в ладонь и высыпал в кассу. Копейки звякнули, рубль с колосьями лёг сверху.
Касса среагировала. Ящик дёрнулся сам, задвинулся, и из-под прилавка пошло довольное урчание, низкое, на одной ноте, каким урчит холодильник, когда в него наконец положили еду. Из щели чекового принтера потянулась струйка сизого пара, и в зале запахло жжёным сахаром, как от подгоревшего варенья.
— Магазин доволен? — уточнила Лера.
— Магазин любит советские рубли, — сказал я. — Я ему на прошлой неделе пятак семьдесят второго года по ошибке пробил, он мне потом полчаса чеки печатал со словом «спасибо».
Я вбил в терминал «НОЧНОЙ ПРИЮТ», выбрал «Гость: один. Спутник: один», и Терминал потребовал имя для отчётности. Нормальная система, сначала имя, потом крыша.
— Как тебя записать? — спросил я в лоток. — Мне для отчёта.
Пуговицы задумчиво качнулись.
— Имени не помню, дядя кассир. Мама сказала, имя забирают, когда пришивают пуговки. Чтобы оно в темноте не потерялось.
Она сказала это ровно, как объясняют правило дорожного движения. Смотреть налево, потом направо, имя забирают, когда пришивают пуговки.
— А так все зовут Пуговка. Вот эта, — она тронула пальчиком белую, костяную, — от папиного зимнего пальто. А эта, зелёная, от маминого платья. Красивая, правда?
— Красивая, — сказал я, потому что чуткость. — Записываю: Пуговка.
Она улыбнулась, и лампа над окошком блеснула у неё во рту.
Зубы у неё не просто торчали острыми треугольниками. Металл шёл аж сплошной полосой, как полотно фрезы, а на каждом зубчике я разглядел тонкие борозды, ровные, параллельные, какие оставляет резец на станке.
Словно кто-то мастеровитый приложил к этому руку. Кто-то стоял у станка и точил.
Я отвернулся к засовам. Лучше про станок не думать.
— Фина, — сказал я. — Я открываю. Швабру опусти, пожалуйста. Гость у нас неприкосновенный, физический контакт запрещён. И если ты попытаешься вынести медведя в туман, я подозреваю, что туман нас не пустит.
Фина стояла у стеллажа с лапшой, сжимая треснувший черенок. Она посмотрела на меня, потом на девочку за стеклом, потом на тень медведя на асфальте. Голову склонила набок, как зависший компьютер.
Потом медленно кивнула и опустила швабру к ноге. Не отпустила, просто опустила.
— Хорошая, — сказал я. — Лера, отойди к кассе. Толик, не отсвечивай.
— Я и не отсвечиваю, — глухо забулькало из банки, из-под укропа. — Я в рассоле, я декор, у меня перерыв.
Три засова пошли один за другим. Дверь я потянул на себя, и в зал вместе с холодом вкатился запах. Лакрица, горячий утюг, старая мокрая вата и что-то сладкое, приторное, будто на кухне забыли сироп на плите. Красный туман попытался вползти следом, но остановился у порога, как собака, которой сказали «нельзя».
Пуговка шагнула через порог сама. Сандалик с оторванным ремешком шлёпнул по линолеуму.
— Спасибо, дядя кассир. Мы тихие.
Медведь у неё на руках выдохнул. Стеклянные дверцы холодильников напротив входа дружно дзинькнули, и бутылки с пивом внутри качнулись, как от проехавшего трамвая.
Я закрыл дверь и задвинул засовы. Все три, не торопясь, чтобы Магазин видел, что кассир соблюдает.
— Куда нам можно, дядя кассир?
Я показал на ящик из-под водки у батареи. Деревянный, крепкий, я на нём иногда сам сижу, когда ноги отваливаются.
— Вон туда. Батарея тёплая. Гематоген сейчас принесу.
Она прошла через зал мимо Фины, мимо стеллажа, мимо Леры, которая вжалась в прилавок так, что кулон стукнул о пластик. Села на ящик, устроила медведя на коленях мордой к залу и принялась похлопывать его ладошкой по боку. Ровно, не спеша, как укачивают младенца.
Хлоп. Хлоп. Хлоп.
Медведь дышал. Каждые пять секунд холодильники отзывались дребезгом.
Я взял с полки гематоген, отогнул уголок обёртки, чтобы ей не возиться, и положил плитку на ящик рядом с ней. Пальцы убрал сразу.
— Спасибо. — Она перестала хлопать и потянулась к плитке.