Великолепная Ви, стр. 4

Так описывали свои ощущения мои пациенты, которым удалили опухоль. Как будто у них на ее месте теперь дыра. Вот у меня была такая же дыра внутри. Даже не в сердце, а где-то в животе. Будто там находилось что-то живое, а потом оно исчезло.

Так было после рождения Кирилла, когда я с удивлением смотрела на свой сдувшийся живот, в котором уже не было никакой жизни. Только все болело после кесарева. И я ходила, скрючившись и придерживая живот рукой. Так было и сейчас. Пришлось лечь, чтобы унять невыносимую боль. Меня вырвало желчью. Я не могла дышать, не могла разогнуться. Благо мимо проходила женщина – я ее узнала. Она была продавщицей в местном магазинчике цветов. Она ко мне кинулась, дала воды, еще таблетку. Сидела со мной, пока я не пришла в себя.

Я пока не понимала, как заполнить образовавшуюся дыру. А тело уже среагировало. Оно не подчинялось голове.

Сколько я так пролежала на земле, уже не помню. Потом заставила себя встать, заверила продавщицу, что со мной все хорошо и вызывать скорую не нужно. Когда она ушла, я начала вырывать цветы из букета Сережи и разносить их по всему кладбищу. Я вырывала две розы и несла их на чужую могилу. Потом возвращалась, вырывала еще две розы и несла на следующую. Разумнее и логичнее было вырвать сразу несколько, но мне было важно ходить, двигаться, почувствовать ноги, руки, тело целиком. Только одного не могла понять – неужели за столько лет Сережа не запомнил, что ни я, ни Виолетта Никандровна не любим розы?

За двадцать лет ничего не изменилось. Сережа так и остался тем юношей, который сбежал из нашего города. Тем мужчиной, который не нашел в себе сил прийти на могилу матери. И тогда я его отпустила. Все вдруг рухнуло в тот самый день. Для меня все закончилось. Наконец освободилась. Теперь я была сама по себе, а Сережа сам по себе. Наша, точнее, моя любовь наконец изжила себя. О чем я и сообщила Виолетте Никандровне, стоя перед ее могилой и выдергивая цветы из букета от Сережи.

Я поехала на работу, потом в квартиру, которую Сережа собирался продать. Спала глубоко и спокойно. Смотрела на книги, на оставшиеся вещи – массивный деревянный стол на кухне, стулья с жесткими спинками, комнату Сережи, оставшуюся без изменений, – старый шкаф с расхлябанной дверцей, узкая кровать, на которой я всегда засыпала сразу же. И отчего-то точно знала, что Сережа не продаст эту квартиру. Точнее, ее никто не купит. Даже обаяния Сережи не хватит, чтобы продать то, что никому не нужно.

Помню, что, засыпая, улыбалась. Библиотека Виолетты Никандровны, ее шкафы останутся нетронутыми. А у меня останется отдушина, мое убежище – я смогу здесь жить, спать, сидеть в кресле, читать. Если Сереже когда-нибудь понадобится эта квартира, он найдет ее в отличном состоянии. Уж я об этом позабочусь. И это было последним обещанием, которое ему дала, пусть он об этом так и не узнал. А все обещания я держала, кроме одного – похоронила Виолетту Никандровну, а не кремировала.

Я обещала Сереже любить его всю свою жизнь, обещала ждать, сколько потребуется. Быть с ним, когда буду ему нужна. И все это исполнила. Обещала позаботиться о Виолетте Никандровне и сделала это. Теперь обещала лишь одно – сохранить дом, если Сережа вдруг захочет в него вернуться. Я больше не обещала его любить и ждать. Это осознание стало для меня огромным горем. Концом моей истории. Мое сердце больше никому не принадлежало. Только мне. Теперь в нем была огромная дыра, которую я ничем не могла заполнить. Дыра эта останется со мной до конца моих дней – это я знала точно. Невозможно сшить, залатать края раны, которая разъедала душу в течение двадцати лет. Слишком долго, слишком сильно. С этим остается лишь жить.

Сережа… Одноклассник. Это была моя первая настоящая любовь, первые настоящие отношения. Я думала, что выйду за него замуж сразу после окончания школы. Пока мои одноклассницы выбирали платье на выпускной, я выбирала свадебное. Тем более что у нас уже «все было». Сережа заверил, что теперь только одна дорога – в загс и что он об этом только мечтает. Но пришлось все хранить в тайне. Сереже уже исполнилось восемнадцать, а мне только семнадцать. Надо было дождаться моего совершеннолетия.

Я его безумно любила. Сережа казался таким красивым, сильным, уверенным, что у меня заходилось сердце, когда я его видела. Тем летом мы почти не расставались. Я не ходила – летала, забывая, как дышать. И ждала только своего дня рождения. В сентябре мне должно было исполниться восемнадцать, Сережа обещал, что мы подадим заявление в тот же день.

Но в августе он уехал. Оказалось, поступил в столичный вуз. Я знала, что он сдавал экзамены, но как будто не осознавала этого до конца – думала только о нашей скорой свадьбе. Я тоже поступала в медицинский, но провалилась. Да и готовилась не к экзаменам, а к замужеству.

День, когда мне исполнилось восемнадцать, стал самым ужасным в моей жизни. Сережи рядом не было. Он уехал. Я осталась в городе. Одна. Без надежд, без перспектив, без будущего. Я была раздавлена. Мне казалось, что я умираю. Точнее, уже умерла. И жить мне больше незачем.

Спустя много лет, вспоминая то время, я не могу сказать, что была наивной дурочкой, что это была просто первая любовь, первое сильное чувство. Нет, единственная моя любовь, первая и последняя. И никаких других я не желала и не ждала. Точно знала, что хочу прожить с Сережей всю свою жизнь, что он станет моим единственным мужем. Только никак не могла понять, почему же он этого не чувствовал? Неужели такое возможно: ты любишь настолько сильно, что умираешь, а твоя любовь не откликается в другом человеке с той же силой? Я не могла в это поверить, не хотела.

Нет, Сережа меня любил, искренне, и был честен, когда говорил, что хочет на мне жениться. Тогда я решила, что с ним что-то случилось. Возможно, Виолетта Никандровна заставила его поступить в столичный вуз. Но я себя все время одергивала – да, Виолетта Никандровна могла посоветовать, но никогда не настаивала. Могла направить, но не давила. А на Сережу вообще никакие уговоры не действовали. Он всегда сам принимал решения, и переубедить его в чем-либо никому не удавалось. Он был упрямым, даже упертым. Значит, уехать стало лишь его выбором. Но почему он меня бросил? Я ведь никогда ему не мешала, мы договорились друг друга во всем поддерживать. И, главное, почему ничего не сказал? У нас ведь не было секретов друг от друга – я так думала. Оказалось, были. Что еще не рассказал мне Сережа? О чем еще умолчал?

Я прокручивала эти мысли в голове и не находила ответов. То оправдывала Сережу, то винила. То считала, что он поступил правильно, ради нашего общего будущего, верила, что он вернется, когда встанет на ноги, отучится, найдет работу. То вдруг понимала, что Сережа думал только о себе. Я видела в его поступке и эгоизм, и расчет, и страх перед будущим. А моя любовь – или наша любовь? – стала лишь фоном, но не главным обстоятельством его жизни.

Тогда я просто лежала в кровати и думала, что больше с нее не встану. Но встать мне все же пришлось. Судьба будто решила, что я недостаточно горюю, или захотела показать, что такое настоящие страдания. В тот год, после окончания школы и отъезда Сережи, я потеряла обоих родителей. И если бы не Степан и Виолетта Никандровна, я бы точно не выжила.

С родителями я не была близка. Мама болела, сколько я себя помню, с моего раннего детства. Я понимала, что она скоро умрет. Мама ничего не знала про мою жизнь и не интересовалась ею. Она была погружена в болезнь. Так что мы просто ждали, когда это случится.

После смерти мамы отец потерял себя. В ней или в ее болезни была заключена и его жизнь. Так что я не удивилась, когда вскоре после маминых похорон у отца остановилось сердце.

Он не отпускал маму, даже когда видел, что она измучена болью. Не давал ей отдохнуть, когда она молила о покое. Он нашел себя в заботе о ней – читал, включал музыку, кормил, заставлял двигаться, делать гимнастику, массажи. Мама плакала – она ничего не хотела, ей было невыносимо больно. У нее болела голова от музыки, она просила выключить, но отец отказывался. Говорил, что музыка полезна. Мама не хотела слушать его чтение, ей хотелось тишины, но отец продолжал читать. Будто назло.