Другая жизнь Ромы Гончарова 5 (СИ), стр. 41
— Капитаны ко мне, остальные в зал! — повторял он, не повышая голоса, освобождая капитанам место у двери. — Виталик, ты четвертый, не теряйся. Рома, привет, микрофон твой у Лехи, он тебе сам скажет.
Леха Сомов сидел за пультом в конце зала, уже в наушниках, и, увидев меня, показал большой палец, а потом ткнул им в сторону стойки. Его пантомима означала что-то вроде «ближе, помнишь?». Я кивнул. Марина Абдуллина из студсовета, та самая, что в начале учебного года объясняла нам правила общежития, рассаживала свой сектор ровно, без суеты: показывала, куда сесть, и освобождала проход.
За кулисами было тесно и пыльно. Виталик проверял выход: топал от кулисы до середины сцены и обратно и считал шаги. Слава подошел к девушке с кассетником, которая писала все наши прогоны:
— Тамиля, запись четверга у тебя? Если что-то забуду, ты мне подскажешь.
— У меня, — ответила она. — Но ты не забудешь, Слав. Ты это уже раз двадцать сыграл.
Надя стояла у края кулисы с табличкой «Столовая», повернутой к стене, и выглядывала в зал.
— Надь, как выйдем, подними табличку повыше, — попросил ее Виталик. — Чтобы и с последних рядов прочитали.
— Помню, — отозвалась она. — Вы только передо мной не вставайте.
Мы выступали четвертыми, и я успевал заглянуть в зал к своим. Пришли все. Жанна и Вера заняли ряд, как обещали. Жанна махала мне обеими руками и весело кричала что-то ободряющее. Рядом сидели Нина, Денис, Илья и Йося с фотоаппаратом на коленях. Кан придерживал свободное кресло для Кристины, как раз в этот момент она протиснулась мимо наших и села рядом с ним. Через проход суетилась Полина, рядом с ней еще человек пять из группы, а за ними Глеб Оболенский между Лерой и Олей, так и не решивший, кто ему больше нравится. Нина, поймав мой взгляд, просто кивнула: иди, мол, работай.
С задних рядов крикнули:
— Гончаров, про драку расскажешь?
— Рома, спой! — попросили из другого угла, и там засмеялись.
— Это же тот, которого по телику показывали? — спросила какая-то девушка у соседки, не понижая голоса.
Общажные, которые помнили дискотеку с моим участием, хотели песню. Те, кто видел эфир у Лики Стрельцовой, ждали историю. А болельщики других команд перекрикивались между собой и на меня почти не смотрели. Их еще предстояло рассмешить, главное, чтоб не заиканием и не падением со сцены.
Я вернулся за кулисы и встал у края занавеса, откуда были видны и сцена, и судейский стол под ней. Лавров появился перед публикой без бумажки и с ходу начал, как полагается, громко и задорно:
— Добрый вечер! Сегодня у нас открытый просмотр клуба веселых и находчивых, отбор в университетскую лигу: четыре команды, четыре приветствия. Жюри: Владимир Матвеевич Беляев, кафедра математического анализа. — Беляев кивнул залу, и половина первого курса зааплодировала своему лектору. — Павел Игнатьевич Кологривов, он же председатель. А также Евгений Игоревич Бережной, инженер СКБ.
Офигеть, я накаркал! Ну Кологривов, знал ведь и не сказал!
Трое за судейским столом сидели с карточками и фломастерами. Беляев, спокойный, как на лекции. Кологривов в своем вечном вязаном жилете, с программкой в руках. Бережной что-то записывал на листке.
— Правила простые, — продолжил Лавров. — Приветствие до семи минут. Каждый судья выставляет оценку от одного до пяти, сумма идет в зачет. Две лучшие команды проходят в университетскую лигу. Если кандидаты наберут равное количество очков, места определит жюри общим решением. Первым выходит «Пятый корпус». Поехали!
«Пятый корпус» выставил троих участников. Один играл студента, которому девушка-диспетчер все время меняла таблички аудиторий: он входил со стулом в одну дверь, она переворачивала табличку, и он с тем же стулом шел в другую. Девушка переставляла таблички все быстрее. Стул был тяжелый, и студент едва поспевал. Финал они сделали без слов: третий участник молча сидел на своем стуле там, куда товарищ никак не мог добраться. Номер был неровный, между переносами стула разговоры провисали, но над этими метаниями зал смеялся.
— Со стулом хорошо придумали, — сказал в микрофон Бережной. — Только мне уже хотелось самому донести его до аудитории.
Студент подхватил стул и унес за кулисы под смех зала. Откровенно говоря, шутку члена жюри публика встретила лучше, чем все предыдущие.
— Четыре, три, четыре! — объявил Лавров, когда судьи подняли карточки. — Одиннадцать баллов!
Вторыми Лавров объявил «После сессии». Они показывали разговор студента со своими учебниками: девушка в роли учебника благодарила хозяина за то, что он весь семестр не тревожил ее страницы, а второй парень подавал ему целую стопку книг, чистых, как из магазина. На жалобы забытого учебника зал отозвался смехом. А потом студент решил объяснить, почему это смешно, и публика сразу поскучнела.
— А вот объяснение в конце было лишним, — заметил Беляев. — Мы же поняли шутку. Даже я.
На этот раз засмеялись даже наши первокурсники. Исполнитель роли студента кивнул и потянулся поправить стопку книг.
— Три, четыре, три! — сказал Лавров. — Десять баллов.
Пока я заглядывал в зал, Виталик нашел меня у кулисы и потянул за рукав.
— Ром, пошли, познакомлю. Егор Буровцев, капитан «Верхней полки», мы с ним по клубу пересекались. Они сильные.
Егор Буровцев оказался высоким, уверенным парнем и встречал нас с уже готовой улыбкой. За ним стояли трое: тощий парень с листком в руках, девушка с собранными волосами и коренастый, который держал в руках их реквизит.
— Рома, привет! — сказал Буровцев и протянул руку. — Ну, наконец-то живьем удалось с тобой познакомиться. Виталик, не обижайся, я к твоему музыканту с деловым разговором. Причем быстрым, а то нам на сцену.
— Говори, — благосклонно кивнул Виталик, но сам не отошел, встав рядом со мной и ревниво прислушиваясь к «деловому предложению».
— Все просто. — Егор улыбнулся мне так, будто делал одолжение. — «Лифт» сегодня пролетит, как обычно. Не в обиду, — поднял он руки с доброжелательнейшим смехом, от которого меня буквально передернуло, — это опыт.
Знаем мы такой опыт. А вот мне опыт подсказывал, что такое крысятничество не стоит ничего, кроме омерзения. И тут неважно, пролетит «Лифт» или нет, парень вел себя по-скотски, а я такого не любил и на такое никогда не велся.
— Зато ты, Рома, настоящая звезда, — продолжил Буровцев. — Тем более после эфира у Стрельцовой, и нам такой человек в лиге пригодится. После просмотра переходи к нам. Остальных тащить незачем, они как были самодеятельностью, так и останутся.
Закончил, и на лице отразилось такое упоенное самолюбование, что меня чуть не стошнило. С такими мудаками разговаривать — себя не уважать. Но ответить я не успел, меня перебил Виталик:
— Ты нас самодеятельностью называешь, а музыканта у нас выпрашиваешь? Ромку я привел с тобой познакомиться. Еще раз при мне оскорбишь ребят — на этом и закончим знакомство.
Улыбка у Буровцева стала презрительно снисходительной. Кажется, он искренне считал, что ребята должны быть ему благодарны за такое внимание.
— Я вообще-то ему предлагаю. Он сам ответить может?
О, я мог! Еще как мог! Жаль, большинство слов, которые крутились на языке, в этом мире еще не придумали, а первокурсникам их вообще знать не полагалось.
Егор повернулся ко мне. Кажется, он всерьез рассчитывал, что я обрадуюсь приглашению.
— Нет, — сказал я. — Спасибо, но нет, Егор. Я в «Лифте» не потому, что больше некуда было деться, а потому что мне с ними интересно. И давай на будущее: если хочешь позвать человека к себе, не начинай с того, что его товарищи — балласт. С такими подкатами к тебе никто не пойдет.
— Я думал, ты умнее, — пожал плечами Буровцев.
— Ум — это не о том, чтобы пристроиться в тыл к победителю. Это об умении понимать, кто достоин того, чтобы быть рядом, а кто нет.
— Вот и поговорили, — сказал Виталик. — Пошли, Ром. Наши ждут.
Тощий парень с листком тронул Буровцева за локоть: