Другая жизнь Ромы Гончарова 5 (СИ), стр. 32

— Знаю, — подтвердил Магомед Абдуллаевич не вставая. — Мы с вами, Сергей, спорили о расчете за перевозки. Вы тогда представляли Воронцовых — и представляли очень хорошо.

— Я вас помню, Магомед Абдуллаевич, — осторожно сказал Глебов. — Мы тогда договорились.

— А с Виктором Сазоновым вы тоже договорились? — спросил я.

Глебов покосился на хозяина кабинета и сел на стул.

— Я знаю такого человека, — ответил он не сразу. — Мы разговаривали… частным образом.

— В кафе, — уточнил я и назвал день и место, которые записал в парке со слов Сазонова. — Он сказал, что вы приехали сами. Какое дело он должен был сделать для вас после этого разговора?

— Я просил его устроить разговор с вами, Роман. Спокойный разговор, без лишних людей.

— Сергей, — тихо обратился к нему Воронцов, заставив Глебова повернуться. — Ваши частные знакомства мы сейчас не обсуждаем. Объясните мне другое. Чтобы выполнить поручение и уговорить этого молодого человека прекратить встречи с Ланской, вам зачем-то понадобился какой-то Сазонов. Зачем?

То есть поручение было — я моментально принял охотничью стойку. Вот сейчас, мгновение назад, он сказал это слово сам, при мне и при Магомеде Абдуллаевиче, и, судя по тому, как Глебов втянул голову в плечи, разговор о способе шел у них еще до нашего приезда.

— Михаил Андреевич, вы согласились на разговор… с нажимом, — начал Глебов, тщательно подбирая слова. — Но вы запретили наносить повреждения и потребовали провернуть все без огласки. Посылать охрану Дома я не мог: ее бы узнали, и огласка получилась бы сама собой. Поэтому я нашел людей со стороны. Вашего имени они не слышали. Избивать Романа я никому не приказывал.

— Вот именно, просил без огласки, — холодно сказал Воронцов. — И вы мне обещали тихую работу и гарантированный результат, а получил я то, что мое имя полоскают по телевизору.

— Давайте я скажу, что слышал сам, — вмешался я, пока они не ушли в разбор своих обещаний. — Сазонов признался, что вы поручили проучить студента, чтобы тот отстал от девушки. Что студент дохлый. Мол, прижмете, он и вякнуть не посмеет. Но тут как-то не клеится. Если студент дохлый, а разговор спокойный, зачем было собирать пятерых здоровых амбалов?

— Бред какой-то, — проговорил Глебов.

— Согласен, бред, — сказал я. — Пятеро амбалов на темной площадке не нужны для спокойного разговора. Они нужны, чтобы «дохлый студент» испугался, быстро подчинился требованиям и потом никому не пожаловался.

Глебов промолчал, и я договорил:

— Я так понимаю ваш расчет. Чужие люди, чтобы никто не связал их с Домом. Быстрое давление, чтобы я расстался с Ниной в тот же вечер. А Михаилу Андреевичу вы бы доложили, что разговор состоялся и вопрос закрыт. Можете называть это разговором. Городовые назвали это иначе, там уголовное дело.

— Это ваши предположения, — отрезал Глебов.

— Мои, — согласился я. — Выводы делать будут другие. Но мне сейчас важно не это. Как бы вы это ни называли, у Дома было поручение прекратить мои встречи с Ниной, и его исполняли… с нажимом. Это поручение Михаил Андреевич может отменить прямо сейчас. Это мне и нужно. Ничего больше.

Усиленная память помогала здесь не хуже, чем на экзамене: я держал в голове каждое слово Сазонова и каждое замечание Глебова и видел, где они расходятся. А главное, я заметил, о чем эти двое уже не спорят. Самого наличия поручения никто из них не отрицал, спорили только о том, как его выполняли. Пусть спорят, это уже их дело. Мне так даже лучше: я послушаю, сделаю свои выводы. Глядишь, кто и загорячится, выдав чуть больше, чем намеревался изначально.

Воронцов снял очки, потер затылок и надел очки обратно.

— Хорошо, Роман, — сказал он уже другим, деловым тоном. — Я готов возместить ваши расходы. В разумных пределах. И на этом закончить неприятную историю. Для всех.

— Расходы отдельно, Михаил Андреевич. Их вы возместите, потому что они возникли по вине ваших людей, а не для того, чтобы я что-то забыл. Того, что случилось, уже не изменить. Но вы можете закончить историю, зафиксировав убыток, и выйти из нее. Только желательно конкретными действиями, а не обещаниями, и до того, как мы отсюда выйдем.

— Вы мне условия ставите, Роман? — негромко спросил Воронцов, и от этого негромкого голоса Глебов снова сжался.

— Я предлагаю то, что в вашей власти сделать сейчас, — ответил я, не отводя глаз. — Первое: при мне отменить все поручения добиваться нашего с Ниной разрыва. Любыми способами: визитами, угрозами, людьми со стороны. Второе: письменный ответ редакции, что Белов и Глебов действовали по вашему поручению и что таких поручений на мой счет больше не будет. Подписанный экземпляр мне, оригинал сегодня же Галине Орловой.

— Дальше, — бросил он, не меняя выражения лица.

— И последнее: сорок рублей за ремонт коммуникатора после вашего боксера Кречетова, пять — за затоптанный букет роз и девятьсот пятьдесят пять — за моральный и физический ущерб. И мое время. Времени мне катастрофически не хватало и без вас, а из-за ваших телодвижений его стало еще меньше. Итого — тысяча рублей.

— Тысяча рублей, — повторил Воронцов с таким выражением, будто я попросил у него завод. Кажется, в этот момент я сломал ему мозг, разрушив все представления об этом мире и населяющих его людях.

— Тысяча, — невозмутимо подтвердил я. — Вы и ваш сын выдали поручения, ваши люди доставили мне неудобства. Теперь отвечайте за их действия.

Он долго молчал, играя желваками. Магомед Абдуллаевич тоже сидел тихо, только пальцами постукивал по подлокотнику. Что Воронцов просчитывал про себя, я не знал, но считать там было особо нечего: редакция «Первого экрана» ждала развития истории, а оба его человека только что при свидетелях сказали лишнее. Отрицать дальше означало ждать, когда из этой истории СМИ раздуют еще большего слона.

— Сергей, — сказал он наконец. — Поручение по Гончарову и Ланской снято. Никаких встреч, никаких людей со стороны, никаких расходов по этому делу. Все, что связано с Сазоновым, предъявить по запросу городовым.

— Понял, Михаил Андреевич, — выдавил Глебов.

Воронцов нажал кнопку телефона.

— Аркадий Викторович, вы слышали?

— Слышал, — отозвался Белов.

— Тема Гончарова и Ланской закрыта.

— Понял вас, Михаил Андреевич.

Воронцов отключил связь и вызвал секретаря. Ответ редакции он продиктовал сам, коротко, не поднимая на меня глаз. Я попросил только об одном: не называть в бумаге Нину. Он пожал плечами и заменил имя. Через несколько минут секретарь принесла два экземпляра, и он подписал оба.

'В ответ на запрос редакции программы сообщаю. Семнадцатого октября А. В. Белов обратился к студенту Р. Гончарову по моему поручению. Полномочия на дальнейшие обращения к Р. Гончарову по вопросу его личных отношений отозваны, подобные обращения прекращены.

М. А. Воронцов'.

Один экземпляр лег в мою папку. Второй секретарь запечатала в конверт, а Воронцов велел ей позвонить в редакцию и вызвать курьера. Она звонила из приемной при открытой двери, и я слышал, как она диктует текст, называет фамилию Воронцова и спрашивает, на чье имя везти.

Секретарь закончила разговор, и вскоре мне позвонила Галина.

— Роман, мне только что продиктовали ответ Воронцова, — быстро сказала она. — Это точно?

— Я сижу у него в кабинете, подписанный экземпляр у меня в руках. Оригинал к вам повезут курьером.

— Хорошо. Тогда ждем бумагу. Спасибо, Роман. — И она отключилась.

Курьер пришел, когда мы еще сидели в кабинете: молодой парень в куртке расписался в журнале у секретаря, сунул конверт во внутренний карман и ушел. Я проводил его взглядом до двери. Добрался ли конверт до адресата, я узнаю от Галины, но уехал он при мне.

С деньгами вышло смешнее. Воронцов достал из ящика стола запечатанную пачку десяток и положил на край стола, а секретарь принесла заранее напечатанную расписку. Я прочитал ее до конца. Между суммой и местом для подписи стояла строка «претензий к Дому Воронцовых не имею».