Лучший травник СССР 3 (СИ), стр. 10

Если честно, то к лисичкам я не очень, равно как и к маринованным маслятам с опятами. А вот вытащить по зиме из банки пару шляпок солёных груздей, правильно засоленных и похрустывающих, порезать их на дольки, да под деревенскую сметану… Ум отъешь! Заодно и аппетит они изрядно разогревают.

Нет, я и к другим солёностям неплохо отношусь. К тем же огурчикам и квашенной капусте, которую организм весной просто требует, но грузди… Лично для меня они вне конкуренции.

Оттого я легко наплевал на тот редкий отдых, под который вроде бы отвёл себе этот день. И вопрос вовсе не в том, что грузди сами себя не соберут, как и все остальные грибы, мне этот процесс просто нравится! А когда мы идём вдвоём с женой — то вдвойне.

До нужного места мы добрались на Ниве, оставив машину на старой лесовозной колее. Она заросла кипреем по самые окна. Дальше — только пешком, через березняк, переходящий в смешанный лес, а потом вдоль неглубокого оврага с родником.

Таня шла впереди, легко перешагивая через корни и валежник, и ружьё за спиной сидело у неё так привычно, будто она с ним родилась. Лампа шла перед ней, а Воланд мотался по сторонам. Я же тащил две большие корзины и ещё одну, поменьше, на всякий случай запасную — и, как оказалось, не зря.

Первым нас встретил боровик. Да не абы какой, а матёрый, с ладонь шириной в шляпке, тёмно-коричневой, почти шоколадной, и с такой толстой белой ножкой, что я сразу понял — на сковородку его, и никуда больше.

Гриб вырос под берёзой. Я едва его углядел боковым зрением, тем самым, которое вырабатывается у грибника после многих лет хождения по лесу. Вроде бы ты смотришь себе под ноги, а сам видишь на три шага вперёд и на два в разные стороны.

— Смотри, какой красавец, — негромко сказал жене я, приседая и аккуратно подрезая ножку у самой земли.

Боровик случился чистый, без единой червоточины, и пах густо. Я не удержался и понюхал срез. Запах леса и ещё чего-то, неуловимо благородного.

— Первый в корзину пошёл, — улыбнулась Таня моей находке и отправилась дальше, огибая овраг по кромке.

И тут началось. Я даже не сразу понял, что происходит — просто сделал шаг в сторону, к старому пню, и увидел ещё два боровика, чуть поменьше, но тоже таких же чистых, как выяснилось. Потом ещё один ждал меня под ёлочкой. Затем Таня ахнула где-то справа, и я пошёл к ней, но по дороге набрёл на целое семейство подберёзовиков — штук семь, один к одному, росли по кругу, будто кто-то специально их по циркулю высадил.

— Ты глянь, — показала жена, когда я продрался через кусты шиповника.

Она стояла над небольшой ложбинкой, и в этой ложбинке, на прошлогодней листве, желтели лисички. Не россыпью, не пятнами, а сплошным ковром, уходящим куда-то вниз, в сумрак оврага. Они были некрупные, но плотные, упругие, цвета яичного желтка, и их было столько, что я на секунду просто замер.

— Это сколько же мы с тобой не ходили сюда? — выдохнул я.

— Месяц, наверное, — ответила Таня, уже стоя на коленях и ловко собирая лисички в горсть. — Ты со своими пациентами и делами, я с теплицами…

— Исправляемся, — заключил я и полез в овраг.

Главная проблема, ничего не раздавить. А то тут шагу некуда ступить.

Лисички я срезал аккуратно, оставляя грибницу нетронутой. Руки работали сами собой — нагнулся, подрезал, бросил в корзину, переступил, снова нагнулся. Через десять минут малая корзина была полна под завязку, а лисички всё не кончались. Я уж начал складывать их в большую корзину, поверх боровиков, и тут Таня присвистнула. Она у меня та ещё хулиганка. Свистеть в два пальца громче меня умеет. Проверено.

Жена стояла у подножия здоровенного валуна — такие в наших лесах остались от ледника, огромные, вросшие в землю, — и показывала рукой куда-то за его наклонный край. Я подошёл, присел и тоже присвистнул в ответ. Просто слов не было.

Грузди!

Сухие грузди, те самые, ради которых я, собственно, и согласился наплевать на отдых.

Они росли за валуном, в его тени, прикрытые прошлогодним листом. Их было не то, чтобы море — но штук двадцать видны сразу. И все как на подбор, красавцы! Настоящий сухой груздь — белый, с лёгкой синевой в углублении шляпки, пахнущий сырой землёй и дождём. И это только те, что на виду. А если рядом порыться, то найдёшь же ещё больше.

— Ну, вот и всё, — сказал я с деланой обречённостью. — Теперь я отсюда не уйду, пока до последнего груздя всё не соберу.

— Да куда ж ты денешься, — засмеялась жена, протягивая мне вторую корзину. — Собирай. Я пока вокруг погляжу, может, ещё что обнаружу.

Я собирал грузди не торопясь, с чувством и с расстановкой. Каждый гриб осторожно очищал от налипшего мусора, обрезал кончик ножки и клал в корзину шляпкой вверх, чтобы не помялись и лесной мусор не попадал в решётки.

Мой руки пахли грибным соком, колени промокли от мха, но я был абсолютно, просто неприлично счастлив. В такие минуты вся моя непростая жизнь с её капищами, зельями и офицерами из КГБ показалась мне чем-то очень далёким. Настоящими были только грибы под ногами, лес и Танин силуэт, временами мелькающий меж стволов.

Потом я нашёл ещё одну семейку груздей, которые примостились под поваленной елью, и ещё, уже побольше числом — у старого муравейника, и ещё — эти просто так, прямо посреди тропинки, будто они специально вылезли на свет, чтобы я их заметил.

Когда корзины наполнились до того состояния, которое грибники называют «уже некуда, но мы попробуем», я выпрямился и огляделся.

Таня стояла метрах в тридцати, на берегу старицы, и куда-то целилась из ружья.

Я замер, чтобы не помешать. Выстрел хлопнул и Воланд метнулся за добычей.

— Кряква, — крикнула мне жена, поднимая добычу, принесённую собакой, — Здоровая какая! Нам на ужин точно хватит. На обратном пути ещё разок остановимся. У омута, где раньше мельница была. Там редко, когда пусто бывает.

Я кивнул, уже представляя, как утка будет шкворчать на сковородке. Утиная грудка в сметане, с боровиками и луком — это вам не хухры-мухры. Блюдо!

Домой мы возвращались уже в сумерках, нагруженные так, будто ограбили лесной склад. Шесть корзин грибов — боровики, подберёзовики, лисички, грузди и немного маслят, которых я машинально настриг по дороге, увидев подходящий молодой сосняк и заскочив туда «на минуточку».

В мешке — пара уток.

В наружном кармане моей куртки — несколько веточек шиповника и листья брусники, которые я прихватил для чая. И, главное, в душе — полнейшее ощущение покоя.

Вот такой отдых я понимаю…

Василий, увидев нас из окна, вышел на крыльцо с таким видом, будто нас и не ждал, и это вышло случайно.

— Ну, Сокол, даёшь! Ты только погляди… — он посмотрел на выгружаемые мной корзины и присвистнул, точь-в-точь как я полчаса назад. — Вы что, всю округу обобрали. Там ещё хоть кому-то осталось?

— Всем хватит, — отмахнулся я. — Грибы — они для тех, кто их ищет. А остальным — в магазин.

— Правильных магазинных груздей не бывает, — с чувством глубокого убеждения произнёс Васька.

— Вот именно, — согласился я. — Поэтому мы сами кузнецы своего счастья, пусть и гастрономического на этот раз.

И я пошёл помогать жене разбирать добычу.

Вскоре грузди лежали передо мной — белые, чистые, один к одному. Я уже представлял, как они будут хрустеть на моих зубах через несколько месяцев, когда за окнами завоет метель, а на столе появится запотевший графинчик, тушёная картошка с мясом и плошка со сметаной. И я скажу вам честно — ради этого стоило сегодня пройти по лесу лишний пяток, а может, и десяток километров. По крайней мере всё напряжение последних дней спало. Меня отпустило.

— Василий, — крикнул я в сторону летней кухни, — Замачивай на завтра кадку. Вкуснятину солить будем.