Время, вперед! (СИ), стр. 60

Фарид безотрывно смотрел на Ашура. Глаза его блестели. Это была лихорадка. Или, может быть, вера? Ашур этого не знал.

— Хочу, — прошептал мальчик.

— Хорошо, — сказал Ашур тихо. — Это хорошо.

Фарид прикрыл глаза. Некоторое время он лежал так, и пастуху показалось, что мальчик заснул. Однако Фарид открыл глаза. Посмотрел на него.

— Ашур… — прошептал он. — А скоро я отправлюсь к Аллаху?

Ашур посмотрел на него в ответ. Посмотрел ласково, как отец.

— Да, — ответил он. — Скоро.

— Когда? — мальчик кашлял. — Скажи. Когда?

Ашур помолчал. Потом сказал:

— Я узнал, что шурави станут переходить границу через два дня. И ты будешь к этому готов.

Глава 30

Ашур вышел из зарослей дикого тутовника.

Воздух у реки казался совсем густым от поднятой колесами пыли.

Мост, тяжело перевалившийся через Пяндж, мелко дрожал под тяжестью идущих грузовых машин и БТРов. Деревянный настил натужно стонал под стальными гусеницами БМП.

Советский мотострелковый полк возвращался обратно в Союз. Техника двигалась медленно.

Водители послушно держали дистанцию. Они знали, что старые каменные сваи должны выдержать многотонную железную массу их машин.

Пыль летела прямо в лицо. Она густо смешивалась с тяжелым запахом солярового дыма. Эта серая взвесь неприятно липла к мокрой от пота коже, забивалась в нос.

Пастух поудобнее перехватил Фарида, которого он привязал к себе тонким шерстяным одеялом, скрутив его на манер небольшого гамака, своей единственной здоровой рукой.

Мальчик сильно исхудал за последние дни болезни. Он грудью лежал на плече Ашура тяжелым, почти безжизненным кулем.

Серое грязное одеяло, которым он наспех привязал ребенка, сильно пахло старой овечьей шерстью, копотью и застарелым потом.

Мальчика трясло и лихорадило. Время от времени он принимался глухо, натужно кашлять. При каждом таком толчке его маленькое тело вздрагивало. Ашуру приходилось крепче прижимать его к себе, преодолевая легкую слабость в плече.

Под свободной, мешковатой рубахой пастуха, прямо на груди, плотно сидел самодельный брезентовый жилет.

Пять гранат Ф-1 приятно холодили кожу. Тяжелые ребристые куски железа обещали скорый покой.

Ашур хорошо чувствовал их весомую массу. Этот вес придавал ему сил. Сердце в его груди билось ровно, уверенно.

В правом рукаве скрывалась тонкая капроновая леска. Ее конец входил в ушко иголки, которой Ашур заменил чеку гранаты-активатора. Теперь все было полностью готово для священного дела. Ашур шел мстить за свою отнятую жизнь. Древний родовой сад, его богатство, былая власть, уважение людей — все ушло. Почти сразу, как провалилась операция «Пересмешник», в которую пакистанцы вовлекли его и его людей.

Эти долгие три года он жил лишь ради этого момента. Ради дня, когда подвернется возможность свершить эту сладкую, долгожданную месть.

У самого въезда на мост, на афганском берегу, его заметили.

Пограничники контрольно-пропускного пункта сразу подобрались, изготовились к бою. Трое солдат в камуфляжных маскхалатах вскинули автоматы.

Раздался сухой, отчетливый лязг затворов. Этот резкий звук заставил Ашура остановиться. Он нарочно ссутулился еще сильнее, втянул голову в плечи. Сделал свое лицо жалким и испуганным. Превратил его в лицо забитого калеки, у которого ничего не осталось в этой жизни. А скоро будто бы не станет и «сына».

— Стой! — крикнул долговязый ефрейтор с обветренным лицом. Он решительно выставил ствол вперед, загородив проход. — Куда прешь, папаша? Назад давай! Не видишь, колонна идет? Куда прешь, говорю⁈ Под гусеницы прям!

Ашур послушно опустился на одно колено прямо в дорожную сухую пыль. Он прижал Фарида ближе к груди, прикрывая его одеялом. Посмотрел на советских солдат снизу вверх. Постарался, чтобы его маленькие черные глаза блестели от набежавших слез. Настоящая актерская игра, которой его научила эта долгая война.

— Шурави, не стреляй! Помоги! — закричал он на ломаном русском языке. Он хватал ртом пыльный воздух и сипло кашлял. — Сын умирает, совсем горячий! Горит весь! Лекарь надо, таблетка надо! Пожалей ребенка, командир! Пропусти к доктору!

Пограничники переглянулись. Ефрейтор нахмурился, пожевал губу, но автомат все же немного опустил.

Пастух сразу заметил это движение. Он продолжал тихо причитать, покачивая Фарида на своей руке. Мальчик снова глухо, болезненно закашлялся.

По мосту, сторонясь очередной проходящей мимо БМП, к ним быстро подошли двое советских офицеров.

Один был постарше, приземистый, коренастый, с ленивым и очень недовольным взглядом. Второго Ашур узнал сразу. Он выпрямился, насколько позволял его образ бедного пастуха. Это был тот самый офицер со шрамом, который когда-то вернул Ашуру корову. Крупный, высокий, плечистый лейтенант держался на удивление прямо.

Ровный бледный рубец тянулся через его щеку, резко рассекал бровь и уходил на лоб. Взгляд у этого лейтенанта был тусклый. Тяжелый взгляд человека, который видел слишком много смертей. И слишком много воевал. Если в прошлый раз он не понял, с кем именно имеет дело, то теперь Пастух мгновенно сообразил, что перед ним вожак заставы. Самый главный здесь человек.

Шрамированный офицер подошел вплотную. Он приложил пальцы к козырьку фуражки, представился спокойным, ровным голосом:

— Я начальник заставы, лейтенант Селихов. Что здесь происходит, ефрейтор Сидорчук? Почему задерживаете движение?

Долговязый солдат вытянулся по струнке, прижал автомат к боку.

— Да вот, товарищ лейтенант. Местный пришел. Калека какой-то из кишлака. Говорит, ребенок у него при смерти. Помощи просит, умоляет к врачу пропустить.

Селихов повернулся к Ашуру. Он неторопливо опустился на корточки прямо перед пастухом. Тяжелый тусклый взгляд офицера скользнул по лицу калеки, потом переместился на мальчика. Лейтенант протянул крупную ладонь, аккуратно потрогал лоб Фарида. Пастух замер. Он почти перестал дышать в это мгновение. Сердце в его груди будто бы сделало короткий кувырок от вмиг нахлынувшего беспокойства.

— Жар сильный, — негромко проговорил Селихов. Он поднялся, отряхнул ладонь, посмотрел на второго офицера. — Ладно, поможем. Надо переправить его на ту сторону, в санчасть. Пусть доктора посмотрят. Ковалев, займись.

Второй офицер, которого начальник заставы назвал Ковалевым, хмуро шагнул вперед. Он подозрительно оглядел Ашура. Его цепкий взгляд надолго задержался на мешковатой, слишком свободной рубахе пастуха.

— Товарищ лейтенант, положено досмотреть, — сухо заметил он, придерживая рукой кобуру. — Мало ли что у него под этой хламидой спрятано. Время сейчас военное, расслабляться нельзя.

У Ашура внутри все похолодело. Кожа на спине мгновенно покрылась ледяным, липким потом.

Пальцы здоровой руки внутри рукава рефлекторно нащупали колечко на капроновой леске. Игла гранаты-активатора чуть сдвинулась с места.

Пастух замер, готовый рвануть чеку прямо сейчас. Если они дотронутся до него, он взорвет их всех без долгих раздумий. Погибнет сам, заберет этих офицеров, пограничников, солдат. Пусть даже людей вокруг него было гораздо меньше, чем он рассчитывал. Но живым он сдаваться не собирался. Он ждал решения своей судьбы. Сердце его заколотилось в самые уши, мешая слушать, что творится вокруг.

Селихов резко, властно остановил Ковалева. Он даже руку поднял, оборвав его на полуслове.

— Отставить, Ковалев. Не видишь, калека с умирающим ребенком на руках. Обыскивать потом будем, в санчасти, когда доктора осмотрят, окажут первую помощь. Время не теряй, полк идет. Нам переправу обеспечивать надо, контролировать проход техники, а не с пастухами возиться.

Замбой недовольно сжал губы. Он явно хотел возразить своему командиру, но сдержался. Отошел на полшага назад, затаив обиду. Ашур едва заметно улыбнулся. Он почувствовал сладкое, пьянящее торжество. Глупый, жалостливый лейтенант со шрамом сам пустил волка в свою отару. Он поверил калеке, пожалел больного ребенка.