Время, вперед! (СИ), стр. 40

Она посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы. Она снова коснулась шрама на моём лице. Коснулась синяка, шва на брови.

— Я… Я не знаю… Ты…

— Когда-нибудь я расскажу тебе всё, — сказал я тихо. — Почему я такой. И почему нет на свете ничего крепче, чем моя любовь к тебе. Но это будет не сегодня.

Она сглотнула.

— Почему, — прошептала Наташа тихо. — Расскажи сейчас.

— Не могу.

— Но… Почему?

— Ты не поймёшь.

Наташа заплакала. Тихо, без всхлипов. Слёзы текли по щекам, и она, казалось, даже и не думала вытирать их.

— Многие мужчины, — проговорила она, — любят рассказывать о своей большой и чистой любви. Но ещё больше они любят отделять эту свою любовь от верности.

Она убрала руку. Обернулась. Пошла по дорожке к выходу. Я не стал останавливать её. Смотрел, как она уходит. Как её фигура становится меньше. Как она исчезает за поворотом.

Я остался сидеть на скамейке. Апельсин в моей руке был тяжёлым и казался немного тёплым. Боль в боку пульсировала. Но это было уже неважно.

— Когда-нибудь я расскажу, — тихо повторил я и встал. — И тогда ты всё поймёшь.

Вечером меня вызвали на перевязку.

Теперь, когда я не испытывал проблем с передвижением, перевязки больше не проводились прямо в палате.

Я пришёл в процедурный кабинет, когда там уже никого не было. Только Нина. Она стояла у стола, раскладывала инструменты. Услышав шаги, обернулась.

— О, товарищ прапорщик. Проходите. Я уже думала, вы не придёте.

— Пришёл, — ответил я, садясь на кушетку.

Она подошла, помогла снять рубаху. Начала разматывать старый бинт. Пальцы у неё были тёплые и быстрые. Я смотрел в стену, на трещину в кафеле, на пятно от старой краски.

— Вы сегодня сам не свой, — сказала она, не поднимая глаз. — Я видела вас днём. С девушкой. Она… — Нина на миг осеклась, словно бы силясь произнести следующее слово, — ваша невеста?

— Да.

Нина кивнула. Ничего не сказала. Лицо её никак не изменилось. Девушка просто продолжила работать. Её сильные, слегка полноватые руки работали быстро и чётко.

Я чувствовал, как она обрабатывает края раны, как накладывает свежий бинт. Боль была привычной, почти незаметной.

— Она уехала? — спросила Нина.

— Уехала.

— Жалко. Вы как будто потухли после этого.

Я не ответил. Нина закрепила бинт, отступила на шаг. Посмотрела на меня.

— Что-то случилось? Вы можете не рассказывать. Просто… Вы какой-то другой сегодня. Не такой, как обычно.

Я вздохнул. Долго молчал. Потом заговорил.

— Знаешь, я заметил, что если человек долго помогает кому-то другому, берёт за него ответственность, вкладывает в него силы, то он, этот человек, серьёзно привязывается к тому, для кого стал опорой.

Она помолчала тоже. Потом тихо ответила:

— Я понимаю, о чём вы. Иногда, когда некоторые больные выписываются, я испытываю странные чувства. С одной стороны, радостно, что они пошли на поправку. А с другой — грустно. Ведь я так долго ухаживала за ними. Так долго помогала. И… — она глянула на меня, — привязалась к некоторым. И потому так печально думать, что я никогда, может быть, больше их и не увижу.

Я покивал.

— Но иногда, когда человек прошёл через тяжёлые испытания… Скажем… Потерял близкого, за которого всю жизнь чувствовал ответственность, это странное чувство… Эта потребность помогать, — продолжил я тихо, — становится чем-то… болезненным. Какой-то болезненной тягой.

— Как это?.. — не поняла она.

— А вот так. Ты просто знаешь, что иначе не можешь. Не можешь бросить бойцов, которым помогал и которых так долго воспитывал. Не можешь забыть о девушке, которую защитил от хулиганов. Потому что теперь ты чувствуешь за них ответственность.

Она молчала. Смотрела на меня широко открытыми глазами.

— И даже, — продолжал я, — когда кажется, что они в такой беде, что выхода из неё нет, ты всё равно спешишь им на помощь. Спешишь, потому что иначе не можешь. Не можешь оставаться в стороне.

— Вы… — Нина положила мне руку на плечо, — говорите о себе?

— У меня есть брат. Близнец, — вместо ответа сказал я. — Его зовут Паша.

Нина замерла. Теперь она просто смотрела на меня, будто бы даже и не думая перебивать.

— Нас разделили на призывном пункте. Меня отправили в погранвойска. Его — в десантники. Потом он попал в плен. В рабство. К работорговцу. Его хотели купить. Перепродать. И использовать.

Я замолчал. Нина вздохнула, закрыв губы руками.

— Я ушёл в самоволку, чтобы его вытащить. Знал, что меня за это будут судить. Знал, что могу погибнуть. Но я просто не мог его бросить.

— Вы его вытащили? — спросила Нина тихо.

— Вытащил.

Она выдохнула. В её глазах что-то дрогнуло.

— В Афганистане я встретил двух агентов ЦРУ, — продолжил я. — Один оказался неплохим парнем. Теперь помогает нашим. Второй… — я помолчал. — Второй хотел использовать нас с братом. Принудить одного делать зло, чтобы спасти второго. Взять нас на крючок. Сделать так, чтобы мы сами не заметили, как стали пешками.

Нина смотрела на меня. Её лицо медленно менялось. Я видел, как она понимает. Как проводит параллели. Как что-то внутри неё сжимается.

— Почему вы мне это рассказываете? — спросила она тихо.

Я не ответил на вопрос. Посмотрел ей прямо в глаза.

— В тот раз я не дал втянуть ни себя, ни брата в эту игру. Я вытащил его из лап врага. Из рабства. Из всего.

Я замолчал. Нина сидела неподвижно, глаза её расширились от удивления.

— И тебя я тоже смогу вытащить, Нина, — проговорил я негромко. — Смогу. Даже не сомневайся.

Глава 20

Нина замерла.

Её руки, только что неподвижно лежавшие на коленях, задрожали. Она сглотнула. Медленно, дрожащими пальцами поправила и без того едва выбившуюся из-под шапочки прядку волос. Потом медленно и напряженно, так, будто бы борясь с нежеланием глядеть мне в глаза, подняла голову. Посмотрела на меня.

В её глазах стояло настоящее искреннее непонимание. А вместе с ним — страх, жуткий, тихий ужас, который она только что испытала. Осознание приходило к ней медленно. Как снежный ком, оно росло, пока я вел свой рассказ, а теперь всей своей массой ударило девушке в душу. На миг ее испуганный взгляд стал походить на взгляд загнанного в угол зверька.

— Что? — переспросила она.

Голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды.

Я не стал повторять.

Просто смотрел на неё. Она отвела взгляд первой. Встала. Начала торопливо, почти судорожно собирать инструменты.

Работала быстро, суетливо, почти не глядя. Вернее, глаза ее были опущены, смотрели прямо на лоток, однако они показались мне совершенно стеклянными. Она смотрела и не видела ничего перед собой.

Неосторожное движение — и ножницы выскользнули из ее чуть полноватых рук, упали на кафель. Звякнули.

Нина вздрогнула, но не наклонилась за ними. Только сильнее сжала край лотка.

Потом резко развернулась и просто быстро зашагала прочь, к выходу.

Я поднялся. Боль в боку отозвалась короткой вспышкой, но я не подал вида.

— Нина, подожди.

Она остановилась у порога. Обернулась. И тут её прорвало.

— Что вы от меня хотите⁈ — выпалила она. — Зачем вы всё это мне рассказали⁈ При чём тут ваш брат⁈ При чём тут ваш плен⁈ Эти… агенты⁈

Я молчал, глядя ей в глаза.

— От чего… — она всхлипнула. Сглотнула тяжелый ком. — От чего вы меня защитить хотите?

Девушка говорила быстро, глотая слова. Её лицо раскраснелось, по щеке потекла слеза. Она смахнула её ладонью и тут же отвернулась.

— Я вас не понимаю, — продолжила она тише, но с той же горечью. — Вы появляетесь здесь, у нас неизвестно откуда. Вы… Вы говорите странные вещи… Вы смотрите на меня так, будто знаете про меня что-то такое… Такое… — Она осеклась, выдохнула, прикрыв губы тыльной стороной ладони, — чего я сама не знаю.

Я по-прежнему молчал. Молчал и просто смотрел на то, как пухленькие плечи ее подрагивают от нового спазма. Девушка тихо, почти беззвучно плакала, пытаясь задавить слезы.