Время, вперед! (СИ), стр. 4

И тогда он решил, что просто отомстил еще не всем.

Джавед дождался, пока двор опустеет, развернулся и ушел в темноту, так же бесшумно, как появился.

Завтра все должно было решиться. И тогда Аллах наконец успокоит его душу.

Поздний вечер опустился на кишлак, и туман, висевший над дувалами весь день, казался теперь почти осязаемым.

Саша шёл к сакле Каримова, сжимая в руке миску с ужином. Его шаги были тяжёлыми, плечи опущены. Разговор с братом не выходил из головы. «Ты не брал у него пузырёк с крысиным ядом?» — этот вопрос жёг его изнутри.

Саша помнил, как почувствовал, что его лицо вспыхнуло, когда брат спросил его о яде. Помнил, как кричал на Пашу, разыгрывая обиду.

Он сам почти поверил в свою невиновность. Но пузырёк, согретый его телом и маленький, лежал сейчас в нагрудном кармане его кителя.

Он казался тяжелым и… И неправильным. Казался не тем предметом, который должен носить в своем кармане советский солдат.

Но Саша нес.

Он вошёл в саклю.

Каримов сидел у стены, вытянув ноги. Масляная лампа чадила, отбрасывая на глиняные стены рваные тени.

Увидев Сашу, пленный чуть выпрямился, и на его лице появилось знакомое выражение — лёгкая, едва заметная усмешка. Саша поставил миску на пол и замер. Ему хотелось уйти, но ноги, казалось, отказывались двигаться. Саша стоял, опустив руки, и смотрел куда-то в угол.

Каримов ждал. Уж что-что, а ждать он умел.

— Ты уверен, что Грейвза нужно убить? — спросил наконец Саша. Голос его прозвучал глухо, почти хрипло. Он не смотрел на Каримова, но чувствовал на себе его взгляд.

Этот вопрос был последней соломинкой, за которую цеплялся Саша. Если бы Каримов сейчас сказал «нет, есть другой путь», Саша немедленно отступил бы. Но Каримов молчал. Он смотрел на Сашу и молчал.

— Если бы был другой путь, — заговорил он наконец, и голос его был мягким, почти сочувствующим, — я бы сказал тебе. Но его нет.

Каримов выдержал паузу, словно бы давая словам уложиться в Сашиной голове. Саша не двигался.

— Твой брат спас тебя, — продолжал Каримов. — Он рисковал всем. Он пошёл против приказа, против системы, против целой армии врагов. Он вытащил тебя из плена, хотя мог погибнуть сам. И ты знаешь, что будет, если Грейвз заговорит.

Саша знал. Он уже слышал это от Каримова в прошлый раз, но теперь, после разговора с братом, после того, как Паша забрал у него пистолет и смотрел на него этим своим спокойным, всё понимающим взглядом, слова Каримова звучали иначе.

Они будто бы стали тяжелее. И весомее.

Саша не хотел себе в этом признаваться, но в глубине души он знал — его брат делал все, что делал, не оглядываясь ни на какие преграды. Ничего не было ему помехой, чтобы спасти Сашу.

Так почему же сам Саша должен действовать иначе? Ни преступление, на которое он собирался пойти, ни строгие взгляд и голос Паши не должны были его останавливать. Он должен идти до конца. Ровно так же, как это делал его брат.

И все же что-то не давало Саше отринуть все сомнения.

— Когда появится переводчик, Грейвз расскажет о списках «Зеркала», — говорил Каримов. — Он расскажет, что вы с братом — в этих списках. Что вы — потенциальные агенты. Что вы — потенциальное орудие против вашей же Родины. Что вы без пяти минут предатели. Понимаешь, что сделает КГБ?

Саша молчал.

— Я знаю, как это работает, — сказал Каримов тихо. — Я прошёл через это сам. Мне обещали защиту, а сделали марионеткой. Мне обещали лечение для жены, а взамен потребовали отдать все, что у меня есть. Я стал тем, кем стал, потому что у меня не было выбора. У тебя выбор есть. Пока Грейвз молчит, у тебя есть шанс. Когда он заговорит — шанса уже не будет. Твоего брата сломают. Тебя сломают. И всё, что он сделал для тебя, — всё будет зря.

Каримов замолчал. В сакле стало тихо.

— Твой брат спас тебя, — повторил Каримов. — А теперь ты колеблешься? Ты хочешь, чтобы его жизнь сломали из-за того, что ты не решился?

Саша сжал кулаки. Его пальцы дрожали. Он чувствовал, как пузырёк с ядом, спрятанный в кармане, будто бы давит на грудь.

Саша достал его. Показал Каримову.

— Что это? — недоверчиво глянул на него бывший подполковник.

— Яд.

— Для…

— Да.

Каримов едва заметно выдохнул.

— Ты всё правильно понял, — сказал он. — Иди. Пока не поздно.

Саша было обернулся, чтобы выйти, но вдруг застыл.

— Зачем ты говоришь мне все это? — бросил он.

— Что? — Каримов нахмурился.

— Зачем ты говоришь мне о Грейвзе? Зачем это тебе? — Саша пристально посмотрел на Каримова.

Каримов поджал губы. Саше показалось, что его взгляд сделался каким-то злым. Жестким и колким. А потом он так же быстро смягчился.

Каримов опустил голову.

— Этого быть не должно, — покачал головой Каримов. — Операция «Зеркало» — это противная человеческой натуре, лицемерная вещь. Люди страдают от нее. Я сам… Пострадал, — он поднял взгляд на Сашу. — Я мертвец, Павел. Я разговаривающий, живой мертвец. У меня не осталось ничего. А скоро — не будет и жизни. Потому что меня расстреляют. Но знаешь что? Я хочу, чтобы все это закончилось. Чтобы Грейвз больше не мог творить свои грязные дела. А пока он жив — все еще может продолжать. Штаты будут за него бороться. Будут торговаться с Союзом, чтобы получить его обратно. Понимаешь?

— Тебе… Тебе жаль?.. — тихо спросил Саша.

Каримов поджал губы. Он молчал долго.

— Если бы… Если бы я мог вернуть время назад, — заговорил он тихо, но осекся. Снова замолчал, словно бы подбирая слова. Потом заговорил вновь: — Моя жена сказала мне однажды, что она лучше бы умерла, чем жить вот так. Чем быть изгоем в чужой стране. Чем быть заложницей там. Теперь я ее понимаю…

Саша сглотнул. И почувствовал, что ему жаль Каримова. Жаль этого сломленного человека, который сидит сейчас перед ним и боится поднять голову.

И тогда, не проронив больше ни слова, Саша вышел вон из комнаты.

Он не мог видеть, что в этот момент Каримов поднял голову и проводил его взглядом. И, конечно же, не мог видеть, что бывший подполковник, бывший Карим-Паша, растягивает на своем лице холодную ухмылку.

Джавед шел через темный кишлак, и шаги его были почти беззвучны. Он привык ходить тихо. Война научила его этому — война и горы.

Он думал о брате. О Сабире, который ушел к Карим-Паше за защитой, а получил пулю. Которого расстреляли, как бешеную собаку, и бросили в лесу.

Он думал о том, как искал его тело, как копал могилу, как мулла читал молитву, а земля падала на завернутое в ткань тело глухими, тяжелыми комьями. Он думал о том, что человек, из-за которого началась вся эта бойня, человек, который виновен во всем, — еще дышит.

И мысль эта не давала ему покоя.

Дом Хаджи Абдуллы стоял на краю кишлака, у старого тутовника.

Когда-то здесь кипела жизнь: Хаджи командовал людьми, его жена пекла лепешки, маленький Масуд бегал по двору с палкой, изображая воина. Эти воспоминания детства яркими вспышками проносились у Джаведа в памяти, но не приносили ни теплоты, ни спокойного удовлетворения.

Только заставляли засевшую в сердце тревогу крепнуть все сильнее.

Дом Хаджи был теперь пуст и темен. Жена Хаджи умерла несколько лет назад, а сам он погиб, пытаясь спасти свой кишлак от душманов.

Теперь здесь жил только его сын Масуд.

Когда Джавед постучал в калитку, никто к нему не вышел. Тогда он сам зашел во двор, а потом и в дом.

Масуд сидел на полу, привалившись спиной к стене. Он не спал, хотя было уже поздно. Его глаза, красные и сухие, смотрели в одну точку.

Казалось, ему все равно, что кто-то пришел.

Перед Масудом на старом ковре лежал кинжал отца — тот самый, которым Хаджи когда-то дрался с Дагдаром. Масуд просто смотрел на него. Он не плакал. Не плакал, потому что уже выплакал все, что мог. Джавед видел, что теперь внутри у него была только пустота.

Джавед сел напротив. Он не торопился начинать разговор. Он знал: слова должны быть правильными. Нельзя давить. Нельзя приказывать. Мальчик должен сам принять решение. Или хотя бы решить, что принял его сам.