Время, вперед! (СИ), стр. 34

Анатолий же был сегодня в ударе. Карта шла хорошо, и он загребал к себе конфеты и пачки сигарет. Санитар раскраснелся от разбавленного водой спирта, смеялся, хватал свою чарку чаще других.

Я втянулся постепенно. Сначала проигрывал по мелочи, потом начал отыгрываться. Когда за окном совсем стемнело и лампа зачадила, Штырь и Гриня уже вставали, потирая виски, и собирались уходить.

— Ты, Саня, того… — Гриня хлопнул меня по плечу. — Нормальный. Заходи ещё.

— Зайду, — пообещал я.

Они ушли. Красноглазый, что тасовал карты, ушёл вслед за ними, волоча за собой ноги, как раненый зверь. Остались я, Лопатин и Анатолий.

Лопатин уже дремал на ящике, уронив голову на грудь. Анатолий сидел, облокотившись на колени, и вертел в пальцах карту. Его глаза блестели, но уже не от азарта, а от спирта.

— Ну что, добьём? — спросил я.

Он поднял взгляд, ухмыльнулся.

— Да не, товарищ прапорщик. Хватит уже. Смена у меня кончается утром. Надо б покимарить хоть чуть-чуть.

— А давай по-крупному? — предложил я. — На услугу.

Он насторожился, но не отступил.

— На какую?

— Если выиграешь ты, я выполню твою просьбу. Если я — ты мою.

— И что ты с меня хочешь? — нахмурился он.

— Немного, — я наклонился вперёд, опёршись на ящик. — Поговорить по душам. Выпить ещё. И не больше. Тут, понимаешь ли, скука смертная. Сил нету. Процедуры, да перевязки. Помереть можно.

Анатолий засмеялся, запрокинув голову.

— А если я выиграю?

— Проси, что хочешь.

Он задумался. Потом мутно посмотрел на меня:

— Выбей долг с одного козла. В первом корпусе, в тринадцатой палате лежит. Он мне денег должен. Неделю уже кормит завтраками.

Я кивнул.

— Согласен.

Мы скрестили взгляды. Потом Анатолий пододвинул к себе колоду, потёр ладони.

— Секу? Двадцать одно?

— Секу, — согласился я.

Лопатин всхрапнул и сполз с ящика, уперевшись ногой мне в голень. Я отодвинул его ногу, но тот ничего и не заметил.

Анатолий же уже сдавал.

Огонек в лампе мигал, тени плясали по стенам.

Я взял свои три карты и на секунду прикрыл глаза. Выдыхнул. Пора было заканчивать этот цирк. И переходить к делу.

Игра шла быстро. Анатолий то и дело хватался за бутылку, и я не мешал. Чем пьянее он становился, тем легче было его обыгрывать. Через несколько раздач я уже видел его карты, как свои.

Он не умел держать лицо, и каждая его эмоция отпечатывалась на физиономии, как следы от сапог на свежей глине.

Наконец, я вскрыл свою последнюю руку. Три десятки. Анатолий выругался, бросил карты, приложился к бутылке и закашлялся.

— Всё, — выдавил он. — Твоя взяла.

Я собрал карты, отложил. Затем посмотрел на него:

— Мда… Что-то не везет тебе сегодня, — хмыкнул я. — Будет тот тип и дальше у тебя в должниках ходить.

Анатолий поморщился, отмахнулся.

— Да мне, товарищ прапорщик, вообще не везет.

— А что такое? — Я сделал вид, что удивился.

— Родители пилят, что непутевый. Невеста от меня сбегала… — Он вздохнул. — Госпиталь этот у меня уже в глотке сидит. Да куда ж деваться?

— Я думал, — я пожал плечами. — Тебе здесь вольготно служится. Вон, тетка ходит старшей медсестрой.

— Да ну её… Житья от неё нет…

— Это почему ж?

Он скривился, потёр лицо ладонью. Потом тихо, сбивчиво начал:

— В последнее время сама не своя. Орёт, плачет. Давление, сердце. А всё из-за работы. Я ей говорю: уволься. А она ни в какую. Говорит, обязана. Говорит, по-другому нельзя.

— А что с ней такое? — я подался чуть ближе. — Так, видал ее мельком пару раз. Вроде, баба крепкая.

— Да переживает все, — вздохнул он. — У нее ж сын, Серега… Инвалид детства. Ну, ему сейчас получше. Если б не друг по переписке, то даже и не знаю, что с ней уже было бы…

— Какой друг? — улыбнулся я.

Он замялся, оглянулся, будто нас могли подслушивать.

— У неё там друг по переписке появился, — пробормотал он. — Из-за границы. Пишет ей. И сыну то лекарство присылает. Дорогое. Дефицитное. У нас такого не достать.

— Что за лекарство? — спросил я так, будто из обычного любопытства.

— Для суставов что-то. Для позвоночника. Ну, у брата моего двоюродного, сына её, спина не работает. Вообще. Он ему и покупает это лекарство. И откуда только деньги? — он икнул. — А оттуда! Хахаль этот ее — уважаемый там у себя человек! Ну и шлёт. А она ему пишет. Как его любит и ждет свидания. Да только… на самом деле уже извелась вся.

Он ещё что-то бормотал, но слова путались. Я смотрел на него и думал: значит, Егорова попала в ловушку. Переписка, лекарство, сын. Всё это очень походило на вербовку. Классическое «Зеркало». Давление через близкого. И она, бедная, уже не знает, как из этого выбраться.

— Короче…

Внезапно в дверь забарабанили.

Анатолий осекся. Лопатин аж проснулся на своем ящике.

Стук повторился, но уже настойчивее.

— Открывайте! — донёсся приглушённый голос. — Я знаю, что вы там!

Лопатин подскочил, заозирался, не понимая, где он. Анатолий замычал, заворочался. Я метнулся к лампе, задул её. Подсобка погрузилась в темноту.

— Кто это? — громким шёпотом спросил Анатолий. — Это… Это за мной?

— Тише…

— К-кто пришел? — пробормотал пьяный санитар.

Я нашарил в темноте его плечо, сжал. Он хотел было сказать еще что-то, но осекся. Лопатин уже стоял у окна, дёргал раму. Стекло дребезжало, и этот звук казался оглушительным в ночной тишине.

— Замполит, — прошептал я. — Тихо.

— Открывайте! — снова загремело за дверью. — Всё равно откроете! Иначе сниму эту дверь с петель к едрене-фене!

— Кто-то нас сдал… — забубнил уже чуть-чуть протрезвевший от страха Анатолий, — Кто-то всех нас сдал…

Потом он вдруг уставился на меня.

— Ты…

Снова забарабанили. Дверь затряслась. Кто-то бил в неё с той стороны, и удары эти становились всё тяжелее.

Я слышал, как поддаётся щеколда, как трещит старый засов. Лопатин наконец распахнул створку. В комнату ворвался холодный воздух. Я схватил бутылку, сунул за ящик, подхватил Лопатина за ворот.

— Лезь, — приказал я.

Он закинул ногу на подоконник, подтянулся, застрял плечом. Чертыхнулся, извернулся, вывалился наружу. Я слышал, как он шлёпнулся на землю и сдавленно застонал.

— Давай, — я повернулся к Анатолию, который так и сидел, привалившись к стене. — Лезь!

Он мотнул головой, но поднялся. Шагнул к окну, опёрся ладонями о подоконник. Я подтолкнул его сзади. Он закинул одну ногу, потом вторую. И застрял.

Застрял капитально. Его крупный зад, обтянутый форменными брюками, застрял в раме, как пробка в бутылке. Он заскрипел, задёргал ногами.

— Не могу! — зашипел он. — Тесно!

— Давай, давай! — Лопатин тянул его снаружи за руки.

Я упёрся ладонями в его спину, толкнул. Анатолий взвыл. Не помогло. Он застрял ещё крепче.

А дверь за моей спиной уже трещала. Я слышал, как кто-то колотит в неё снаружи, как поддаётся щеколда.

— Тяни! — рявкнул я Лопатину.

Тот тянул, упираясь ногами в стену. Я толкал сзади. Анатолий орал, что ему больно, что его прищемило, что он сейчас упадёт. Но не падал. И не пролезал.

А потом Лопатин вдруг бросил: «Ай сука!» И я услышал громкий топот его ног.

Он убегал.

Это могло значить только одно — облаву устроили и снаружи.

— А-а-а-а! Помогите! — крикнул Анатолий вдруг, — я застрял!

— Ха! Сейчас поможем, — раздался снаружи смешливый и незнакомый голос.

А потом я почувствовал, как с другой стороны, из темноты, кто-то схватил Анатолия за руки.

— А-а-а! — завопил Анатолий. — Больно! Больно! Аккуратнее!

— Молчи, пьянь! — заорали на него с той стороны окна.

Я отстранился от санитара. Дверь тряслась и ходила ходуном. Анатолий орал, как резаный. Его все еще тянули снаружи. Вдруг Анатолий завизжал, еще тоньше, как поросёнок. Принялся махать ногами так, что пришлось отойти еще дальше, чтоб не зацепил. А потом его ядреные бока наконец прошли сквозь узкое цокольное окно. Прошла и задница, ноги приподнялись кверху и исчезли снаружи.