Время, вперед! (СИ), стр. 24

Сухов же просто покачал головой:

— Что-то мне это не нравится. Может, ну его, этот спирт? Пошёл бы ты, Лопата, к замполиту, как я говорил.

— Ага, — буркнул Лопатин. — Я тебе че, стукач какой, или как?

— Стукач не стукач, а в дерьмо ты влез, по самое горлышко…

— Ай… — он отмахнулся. — Один афганец как-то сказал мне: если ты потерял ишака, сядь у реки и жди. Рано или поздно по ней проплывет… — он задумался. — По ней проплывет… Его труп.

— Че ты несешь? — нахмурился Сухов.

— Ну или не труп! Я уже забыл!

— Балда…

— Если кто-то причинил тебе зло, не мсти, — продекламировал я. — Сядь на берегу реки, и вскоре ты увидишь, как мимо тебя проплывёт труп твоего врага. Сунь-цзы.

— Во! Слыхал? — обрадовался Лопатин.

— Ай… — отмахнулся от него Сухов.

— Но сидеть и ждать мы не будем, — я придвинул к себе банку.

— Значит, так, — сказал я. — Наливаем настойку, доливаем воду. Пропорция — один к трём. Пахнуть будет слабее, а на вид — как разбавленный спирт. Они не с первого раза поймут, что тут да как. Может, и вообще не додумаются, что ты им принес.

Лопатин с уверенным видом кивнул.

— А вода? — спросил он. — Из-под крана?

— Из-под крана, — ответил я. — Откуда ж еще?

— Больно жирно им будет, сукиным сынам, — хмыкнул вдруг Лопата.

— В каком это смысле? — нахмурился Сухов.

Тогда Лопатин кивнул на один из унитазов, отгороженных друг от друга оклеенными кафелем перегородками.

— Ты че удумал? — нахмурился Сухов.

Лопатин хмыкнул, взял банку.

— Будь что будет! — выдал он и подошёл к унитазу, приподнял крышку чугунного бочка и зачерпнул оттуда воды. Потом гордо показал нам полную банку воды.

— Пускай с очка лакают, сукины дети! — воинственно провозгласил он.

На следующий день после завтрака я долго лежал и смотрел в потолок.

Лопатин спал, Сухов тоже. Брехунов и Гусев о чём-то шептались, но я не вслушивался.

До трёх часов оставалось не так уж много времени. Нужно было продумать, как уйти, и как вернуться, и как не спалиться по дороге.

Главной проблемой на моем пути был запрет раненым покидать отделение, слишком любопытные медсестры и дежурные, а также моя собственная больничная роба, маскировочные свойства которой ну совершенно никуда не годились.

После обеда я выждал ещё полчаса, пока все не улягутся на отдых.

Потом осторожно поднялся. Боль в боку отозвалась привычной тупой пульсацией, но я не позволил себе сморщиться.

Накинул больничную рубаху, обулся. Затем выглянул в коридор. Там было пусто. Только далеко, у поворота, мелькнула чья-то тень, но тут же исчезла.

Я вышел, прикрыл за собой дверь. Пошёл медленно, будто просто гуляю по коридору. Так я прошмыгнул мимо палат и мимо ординаторской, откуда доносился приглушённый смех. Потом, шаг за шагом, добрался до лестницы. Затем вниз, на первый этаж.

Переход между блоками был достаточно длинным. Стены здесь были выкрашены блеклой зелёной краской, местами облупившейся.

Пахло сыростью и дешёвым табаком. Я шёл, не оглядываясь. Впереди, за тяжелой деревянной дверью с остеклением, начинался второй корпус.

Там, на входе, сидела дежурная сестра. Я заметил её ещё издалека: полная женщина в очках, с газетой в руках. Она подняла голову, когда я подошёл.

— Вы куда? — спросила она, оглядев меня с ног до головы.

— Из травматологии. Иду на процедуры, — сказал, не поведя и бровью.

— Какие еще процедуры? — нахмурилась она.

— Физиотерапия. Назначили после обеда.

Она нахмурилась еще сильнее. Потянулась к телефону.

— Фамилия? Кто лечащий врач?

— Бандура, — выдал я первое, что пришло в голову. — Дураков.

У дежурной сестры аж брови вверх поползли. Я же принялся быстро соображать — брякнул ли я глупость, и что мне теперь с этим делать.

— Какой Дураков⁈ Ты че? — удивилась она. — Издеваешься⁈ Вот я щас в регистратуру позвоню и…

— Дураков, — пожал я плечами, продолжая сочинять на ходу. — Каймет Бижоевич. Таджик он.

— Ты че? — она аж привстала. — Я тут уже семь лет работаю! И всех врачей в лицо знаю! Издеваться решил?

— Почему это издеваться? — невозмутимо ответил я. — Товарищ дежурная, я за что взял, за то и продаю. Мне сказали, Дураков, значит дураков.

— Не было у нас тут сроду никакого Дуракова!

Я пожал плечами.

— Извините, но я тут семь лет не лежу. И врачей всех ни по лицам, ни по фамилиям, не знаю.

При этом произнес я всю эту бредятину так уверенно, и с таким невозмутимым видом, что медсестра даже засомневалась.

Она, с подозрением глядя на меня, потянулась к телефону. Затрещала диском, приложив трубку к уху.

— Алло, Наташенька. У меня тут Бандура стоит. Врач Дураков на месте?

Ей ответили. Лицо женщины помрачнело.

— Что значит, заняться мне нечем? Говорю ж! У меня тут Бандура стоит! А. И че? И че? — ответ она выслушивала долго, уставившись куда-то в сторону.

Я же потихоньку принялся продвигаться к двери.

— Ну и че? А я че? — ответила она. Потом снова послушала. — Слышь, да кто еще дурью мается!

Я уже аккуратно тронул массивную ручку двери.

— Слушай милочка! Я тут уже семь лет работаю! Ага! И че⁈ — продолжала медсестра. — Врач Дураков! Не? Слышишь че! Это тебе на пенсию пара! Ага! Ага!

Я аккуратно приоткрыл дверь, стараясь, чтобы не скрипнула.

— Слышь ты! Эт кто еще из ума выжил⁈ — повторила совсем распалившаяся дежурная медсестра. — На себя посмотри! Лет под сраку, а с молодым санитарчиком этим, Айратиком, по всем подсобкам зажимаешься! Ага! Ага!

Под все продолжающиеся крики «ага-ага» я прошмыгнул наконец в дверь и быстро спрятался справа, в лестничном проеме.

Медсестра же заметила мое отсутствие очень скоро. Она, ругая меня всеми словами, ворвалась в коридор блока. Какое-то время стояла, пытаясь отыскать меня взглядом. Потом поругалась, поплевала и ушла обратно.

Я же спокойно выбрался из своего укрытия и пошел дальше. В конце концов, физиотерапия и впрямь была в списке назначений. Правда, в другом корпусе. Но кто будет разбираться?

Коридор второго корпуса был уже, чем у нас.

Воздух здесь казался тяжелее, пахло карболкой и старым деревом. Я шёл, читая таблички на дверях. Первый этаж. Кабинет 1, 2, 3, 4. Вот он. В конце коридора, из-под двери пробивалась тонкая полоска света.

Я остановился. Поднял руку, чтобы постучать.

И замер.

За дверью были слышны голоса. Один — глуховатый, мужской. Второй — женский, тихий, но твёрдый. Я прислушался, но слов разобрать не мог. Только интонации. Спокойные. Почти будничные.

Я постучал. Внутри все затихло. Потом зацокали каблучки.

Дверь открылась, и из кабинета вышла Вера. Та самая, что и передала мне дурацкую записку. Увидев меня, она не удивилась. Только чуть приподняла бровь.

— Вы пришли, — сказала она.

— Пришёл. Скажите, вашему начальнику и правда делать нечего? — мрачно заметил я.

Она не ответила, а только ухмыльнулась. А потом отступила в сторону, пропуская меня. Я вошёл.

В кабинете пахло бумагой, табаком и всё той же карболкой. Вот только ни одного врача, ожидаемо, тут не было.

За столом, лицом ко мне, сидел Савельев. Он поднял голову, отложил ручку. На его лице не было ни радости, ни удивления. Только усталость.

— Здравствуй, Селихов, — сказал он. — Проходи. Присаживайся.

Глава 12

Савельев встретил меня в штатском. Он сидел за простым деревянным столом, со столешницей, накрытой стеклянным листом.

В своем пиджаке, белой рубашке и при галстуке, он походил больше на начальника сельпо, яростно пытающегося пробиться в народные депутаты, чем на офицера особого отдела.

Вера, одетая в строгий костюм из серого пиджачка и юбки, стояла рядом, глядя на меня беспристрастным взглядом.

— Скажите, товарищ майор, — я прошел в небольшой темный кабинетик, и Вера немедленно закрыла за мной дверь, — на кой черт вам все эти дурацкие ребусы? Понимаю, конспирация и все такое. Но загадка с шифром, это уже какой-то моветон.