Время, вперед! (СИ), стр. 2
Я поджал губы.
— Иди.
Саша развернулся и пошёл прочь. Ларин и Худояров, видевшие эту сцену, переглянулись, но промолчали. Я был им благодарен за это.
Палатка Абдул-Хакима стояла на окраине кишлака, у старой чинары. Десантники разбили её вчера, когда дом лекаря заняли под содержание Каримова. Абдул-Хаким не жаловался. Он вообще редко жаловался. Принял свою судьбу с тем спокойным фатализмом, который свойственен людям, пережившим слишком много потерь и невзгод.
Я откинул полог. Внутри пахло сухими травами и спиртом — запах, который я уже привык ассоциировать с этим человеком. Абдул-Хаким стоял у походного стола и помешивал варево в котелке, стоящем на походной печке. Увидев меня, он оживился.
— Саша! Заходи, заходи. Как раз вовремя. Оман почти готов.
Я сел на табурет. Лекарь суетился, переставлял пузырьки, что-то бормотал себе под нос. Я молча наблюдал за ним, давая мыслям отстояться.
— Как твои люди? — спросил он, не оборачиваясь. — Большой человек и хромой? Я всегда забываю их имена.
— Громила с Гороховым? Живы, — ответил я. — Даже веселы. Громила, оказывается, у нас салоед, опять сало у десантников выменял. На часы. Горохов ворчит, что нога болит, но ходит.
— Хорошо, — Абдул-Хаким кивнул. — Я дал им мази. От ран и от спины. Большому человеку особенно нужно. У него раны глубокие, хоть и заживают быстро. Медведь — это страшный зверь.
— Спасибо тебе, Абдул-Хаким.
— Аллах милостив, — он развёл руками. — И к вам, шурави, тоже.
— Как у тебя с десантниками? Парни не беспокоят?
— Ай… Я даже рад, что они пришли. Сначала боялся. А теперь ничего! Шурави приветливые. Нет-нет, да что-нибудь и выменяют: сахар, табак, мазь какую от мазолей, или еще что. Вон, дали палатку, чтоб мое добро под дождём не мокло! Аллах-Аллах, хорошие ребята!
Абдул-Хаким застучал какими-то горшками. Вдруг его суетливые движения исчезли, он замер на месте. Вздохнул.
— Но больше всего я остался рад, что живой до сих пор, — он вздохнул.
— Я тоже рад, — я улыбнулся. — Ты нам помог. И все еще помогаешь.
— Мне… — Абдул-Хаким погрустнел, — мне жаль, что не все остались живыми.
— Это война, Абдул-Хаким.
— Да. Война, — он глянул на меня. Но совсем мельком, будто бы боялся обжечь лицо моим взглядом. — Надира жалко. Он был хорошим человеком.
— Хорошим. Хоть и немного запутался.
Вдруг Абдул-Хаким собрался с силами, чтобы взглянуть на меня.
— Я буду молиться за него каждый день. Да упокоит Всевышний его душу.
Сказав это, Абдул-Хаким вернулся к своим горшкам. Потом он взял котелок, в котором остывал отвар, перелил густую тёмную жидкость во флягу и протянул мне. Я взял её, взвесил в руке. Фляга была тяжёлая. Полная.
— Отлей половину, — сказал я.
Абдул-Хаким замер.
— Ты решил отвыкать от омана?
— Да. Пора.
Он помрачнел. Взял флягу, аккуратно перелил часть обратно в котелок. Руки его чуть дрожали.
— От этого могут быть недомогания, — проговорил он. — Слабость, боль в костях, бессонница. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— И ты всё равно хочешь?
— Да.
Он вздохнул, покачал головой, но спорить не стал. Протянул мне флягу — теперь вдвое легче.
— Ты упрямый человек, Саша. Но я тебя уважаю.
Я усмехнулся, принимая флягу. Сделал глоток. Горечь обожгла горло, но я уже привык к ней.
— Скажи, — Абдул-Хаким вдруг стал серьёзным, — ты не чувствовал в последнее время ничего странного? Проблем со сном? Рези в сердце? Тошноту?
— Всё хорошо, — ответил я.
Он посмотрел на меня недоверчиво, но кивнул.
— Ты молодой. Может быть, болезни после приёма омана обойдут тебя стороной. Иногда так бывает. Аллах милостив.
Я промолчал. Он вернулся к своему столу и вдруг упомянул, словно между прочим:
— Твой брат заходил сегодня.
Я насторожился.
— Когда?
— Часа два назад. Просил мазь от стёртых ног. Я дал. Но он был какой-то… странный. Нервный. Смотрел в сторону, всё время молчал. Я спросил, всё ли у него хорошо, а он только рукой махнул и ушёл.
— Он тебе что-нибудь ещё говорил?
— Ну… Нет… Спрашивал только, какие у меня сегодня планы. А так больше ничего. Он хотел зайти попозже еще раз, если ему не хватит мази. Просто…
— Он кажется тебе странным?
Абдул-Хаким вздохнул.
— Мне кажется, его что-то беспокоит, Саша.
Я кивнул.
— Так и есть. Но я приглядываю за ним.
— Хорошо. Инша Аллах. Просто я хотел предупредить. Хотел, чтобы ты обратил на это свое внимание.
Я кивнул, стараясь не показывать своей настороженности.
— Ладно, спасибо тебе, Абдул-Хаким, — я встал, — надо идти.
— Кстати. Если понадоблюсь, я буду тут до трех часов дня, — снова засуетился лекарь, — потом пойду к Мустафе Хуруму. Он просил продать ему средство от крыс.
— Спасибо, учту, — сказал я, направляясь к выходу из палатки.
Абдул-Хаким тем временем снова засуетился у стола. Я уже поднялся, собираясь выйти на улицу, когда его движения стали резкими и какими-то нервными. Он принялся перебирать пузырьки, заглядывать под бумаги, шарить руками по столу.
— Что такое? — обернулся я. — Что-то потерял?
— Я помню, что оставил его здесь, — пробормотал он. — Вот тут, с краю. Маленький такой пузырёк, тёмного стекла.
— Что оставил?
Он поднял на меня глаза, и в них была растерянность пополам с тревогой.
— Крысиный яд, — сказал он. — Пузырёк с крысиным ядом. Он пропал.
От автора:
Дорогие читатели! До конца отпуска график выхода прод следующий: с 11 на 12 — выходной; с 12 на 13 — новая глава; с 13 на 14 — выходной. После 14 выкладка продолжается в обычном порядке. Большое спасибо за понимание!
Глава 2
Вечер опустился на кишлак так быстро, как это всегда происходит в горах.
Солнце зашло за перевал, и серый туман, висевший над дувалами весь день, стал гуще, и будто бы даже холоднее.
Я шел через дворы, мимо костров, мимо десантников, чистивших оружие, мимо афганских мужчин, молча сидевших у стен своих домов и дувал.
Тело слушалось не так охотно, как обычно. Уменьшенная доза омана давала о себе знать: в висках поселилась тупая, ноющая боль, во рту пересохло, а мышцы то и дело сводило легкой судорогой.
Я не показывал этого. Просто шел, стараясь не замечать недомогания. Боль — это всего лишь сигнал. И его можно игнорировать.
Во дворе дома лекаря горел костер.
Ларин и Худояров уже заступили на вечернее дежурство и теперь стояли у стены, наблюдая за пленным.
Каримов сидел на корточках у старого жестяного корыта, заменявшего здесь умывальник. Он неторопливо, даже с каким-то удовольствием, плескал воду на лицо и шею. Связанные его руки двигались скованно, но он приспособился.
Рядом с корытом стоял Худояров с автоматом на изготовку. Ларин держался чуть поодаль, у сарая с пленными духами. Увидев меня, он приосанился и, кажется, хотел что-то доложить, но я жестом остановил его — все потом.
Саша стоял у стены сарая, скрестив руки на груди. Он смотрел на Каримова, но взгляд его показался мне каким-то отсутствующим.
Я заметил, как он поджал губы, когда я вошел во двор. Заметил, как отвел глаза. Он не хотел со мной говорить. Что ж, бывает. Саша был молод, и я прекрасно понимал, что он чувствует сейчас.
Понимал и то, что потом, через какое-то время, возможно, через много лет, он взглянет на все мои дела иначе. И поймет, что я никогда не желал ему зла.
Особенно сегодня. Ведь сегодня нам с ним предстоит неприятный разговор.
Я прислонился к дувалу и стал ждать, когда Каримова уведут обратно.
Стоун сидел на перевернутом ящике у дальней стены. Он не дежурил, но пришел сюда сам — то ли от скуки, то ли по привычке наблюдать за всем, что происходит вокруг. Его ленивая полуулыбка скользнула по моему лицу и погасла. Он, казалось бы, почувствовал мое состояние. Но ничего не сказал и не подошел.