Время, вперед! (СИ), стр. 18

Он перестал есть. Положил ложку. Живот скрутило резко, остро, так, что он сжал зубы. На лбу тут выступила испарина.

— Ты чего? — спросил Селихов, глядя на него с каким-то странным беспокойством.

Дементьев не ответил сразу. Он просто сидел, терпел спазм, вмиг осознав, что только что произошло. И что он только что сожрал…

— Да что-то… живот… — буркнул он сдавленно, — ща… Ща, погодь.

Дементьев попытался встать, но ноги не слушались. Он упёрся ладонями в стол, поднялся. Внутри всё сжалось. А потом… Потом спазм скрутил так, что прапорщику пришлось сжать мышцы всей нижней половины тела, дабы не позволить супу дать задний ход.

— Мне нужно выйти, — выдавил он.

— Может, нужна помощь? — хмыкнул Селихов.

— Не-не… Я щас… У… У меня после операции бывает… — поспешил к двери Дементьев, не обратив никакого внимания на селиховскую ухмылку.

Уж до чего до чего, а до чужих ухмылок ему сейчас не было ну совершенно никакого дела…

Сначала он шел медленно, стараясь держать спину прямо, а ягодицы — вместе. Потом пришлось пойти быстрее. Потом, чувствуя, как пот заливает лицо, ноги сами несут к выходу, а седалищные мышцы уже не справляются с напором супа, он просто побежал, придерживая живот обеими руками.

Когда до двери осталось уже каких-то метров шесть, не помогало уже и это. Тогда Дементьев пошел на решительный шаг… и схватился за задницу.

— С дороги! — орал он при этом каким-то солдатикам, шедшим к выходу между столами, — с дороги, сукины дети!

Мимо столика Костина и Завьялова он промчался так, что их едва ли ветром не обдало. А потом он услышал, как кто-то ржет ему в спину. Смех быстро стал дружнее и громче. Вся столовая смотрела ему вслед.

У двери он едва не сбил с ног женщину в фартуке, которая протирала пустой стол. Та шарахнулась от него, что-то крикнула. Дементьев не услышал, что именно. Ему было все равно.

Он выбежал в коридор, высоко подбрасывая коленки и уже едва сдерживаясь. Изо всех сил припустил к санузлу, молясь, чтобы успеть.

Позади, из распахнутых, тяжелых деревянных дверей столовой доносился гогот. Гогот всеобщий, громкий. И унизительный.

Дементьев вышел из санузла, тяжело дыша. Лицо его было бледным, на лбу выступила испарина.

Он привалился к стене, натягивая штаны. Потом утёр лоб ладонью.

Внутри всё ещё крутило, но уже не так зло. Слабительное, которое он сам подсыпал себе же в суп, сделало своё дело. Теперь оставалось только стоять и дышать, чтобы не рухнуть прямо здесь, в коридоре.

У дверей туалета его ждали Костин и Завьялов. Оба мялись, точно провинившиеся школьники, и смотрели на него с опаской.

Костин держал в руках полотенце, которое притащил, наверное, из палаты. Завьялов ковырял носком тапка шов на полу и старался не встречаться взглядом с прапорщиком.

— Товарищ прапорщик, вы как? — негромко спросил Костин и шагнул ближе.

Дементьев отмахнулся.

— Этот… — прохрипел он. — Этот гад как-то все понял… Чашки поменял, сволочь… Видать… Видать, пока я за ложкой ходил!

Он отлепился от стены, сделал шаг и снова остановился. В ногах все еще стояла слабость, в животе — пустота, в голове — злость. Такая злость, от которой сводило скулы.

— П-падла, — пробормотал он. — Ну все… Это, сука, война…

Костин покосился на Завьялова, тот пожал плечами.

— Ну, может… — предположил Завьялов. — Может, так случайно вышло? Чашки-то все одинаковые…

— Случайно? — Дементьев зло глянул на него. — У него случайностей не бывает! Это ты у нас случайный на свет выродился! А он — тварь расчётливая.

Он отошёл к стене, сел на корточки, привалился спиной к холодному кафелю. Полотенце, которое протянул Костин, он принял и приложил к лицу. Оно пахло стиральным порошком и чем-то кислым.

Костин снова переглянулся с Завьяловым.

Дементьев же устало уронил голову и прикрыл глаза.

Шаги в коридоре заставили его открыть их обратно. К уборной кто-то приближался.

Прапорщик быстро, с трудом принялся подниматься, бойцы подхватили его под руки, чтобы помочь.

Звук шагов прекратился. Дементьев поднял взгляд.

Перед ним, шагах в пяти, стоял один сержант из соседней палаты. Дементьев был с ним знаком. Грузный, с бычьей шеей, вечно хмурый, сержант уставился на прапорщика.

Его звали Родиком. Родиком Лыткиным.

— Чего уставился? — рявкнул прапорщик. — Шагай мимо.

Родион не ушёл. Он смотрел на него исподлобья.

— Это ты устроил? В столовой? — спросил он. — Селихова хотел отравить?

— Не ты, а вы, — процедил прапор. — Со старшим по званию говоришь, щегол. И вообще — тебе какое дело?

Родион хмыкнул.

— Да просто… просто этот прапорщик Селихов меня достал. Да и вас, как я вижу, тоже.

Глава 9

Нина вошла после обеда.

Я лежал на койке, заложив руку за голову и глядя в потолок.

В палате было тихо, только Гусев шуршал страницами какого-то старого журнала. Остальные дремали. Лопатина и вовсе не было в палате.

Нина несла перед собой лоток с бинтами, ножницами и пузырьком антисептика. Она поставила лоток на тумбочку и отрывисто сказала:

— Я повязку поменять.

Я сел, спустил ноги. Стянул с себя фуфайку. Нина осмотрела старую повязку. Потом принялась вскрывать и разматывать её. Пальцы у неё двигались резко, дёргали ткань, и я почувствовал, как присохший участок бинта слишком резко отходит от раны, беспокоя швы. Я стиснул зубы от краткой вспышки боли, но она заметила это.

— Простите, — бросила она, не поднимая глаз.

— Ничего.

Она продолжила. Я смотрел в окно. Потом взглянул на девушку. Заметил, как она хмурится, как поджаты её губы. Обычно она работала мягче. Сегодня — будто срывала на мне какую-то свою досаду. Я не торопил. Ждал.

Когда она потянулась за чистой салфеткой, я спросил:

— Нина, вы сделали, что я просил?

Она мельком глянула на меня, потом снова на рану.

— Сделала… — кратко и как-то нехотя бросила она.

— И что-нибудь узнали?

Нина промолчала. Обработала края раны, наложила свежий бинт. Её пальцы уже не дрожали, но оставались напряжёнными.

— В нашем отделении их нет, — сказала она наконец.

— Вы уверены?

— Конечно уверена, — раздражённо бросила она. — Я смотрела. В журнале нет фамилий, что вы назвали. Да и вообще, в наше отделение в тот день никто, кроме вас, не поступал.

Я глянул на неё. Бросил:

— Ладно. Спасибо, что согласились помочь.

Она ещё немного помолчала, докачивая работу. Потом выпрямилась. Вздохнула.

— Но в травматологии лежит один пограничник, — сказала она. — С огнестрельным ранением ноги. Фамилию не помню, но все говорят, он из Афгана. Привезли почти одновременно с вами.

Я задумался. Что ж. Это мог быть Горохов. Впрочем, мог и не быть. Однако стоило это проверить.

— Хорошие новости. Это может быть мой сержант.

Нина закрепила бинт, отступила на шаг. Собрала старые салфетки и обрывки бинта в лоток, но уходить не спешила.

Да и вообще, казалась она мне сегодня какой-то странно молчаливой, напряжённой и… нервной.

— У вас что-то случилось? — нахмурился я. — Опять тот прапор, что ли?

Она вздрогнула, будто я застал её за чем-то постыдным.

— Нет-нет! Ничего. Просто не выспалась… — выдохнула она.

Я не поверил.

— Я же вижу. Вы нервничаете.

Она не ответила. Отвернулась к окну. Я ждал. Наконец, не оборачиваясь, она произнесла тихо:

— К вам сегодня приходила девушка. Молодая. Симпатичная. Но её не пустили, потому что время посещений было неподходящее.

Я нахмурился.

— Девушка? Вы её видели?

Она покачала головой.

— Нет. Мне рассказали в регистратуре.

В голове на миг возник образ Наташи. Он вспыхнул, как яркая звезда. Сердце сжалось и тут же отпустило. Я ничего не ответил, но, видимо, лицо меня выдало.

Нина повернулась. В её взгляде была какая-то упрямая грусть.