Время, вперед! (СИ), стр. 16

Может, так происходило потому, что я и так чувствовал себя ослабшим после ранения, симптомы эти просто терялись на фоне общего состояния моего здоровья.

Я положил ладонь на перила и посмотрел вниз, в пролёт. Тусклый свет лампы на стене дрожал, и по стенам ползли тени.

И тут я услышал голоса.

Где-то этажом ниже, за поворотом, гоготали. Смех был грубый и какой-то развязный. Ему вторил второй, третий. Сквозь этот гогот пробился женский голос. Я узнал его сразу.

— Пусти, — сказала Нина. Твёрдо, но в голосе слышалось напряжение.

— Да ладно тебе, чего ты ломаешься? — прогудел один из парней. — Мы ж к тебе с открытым сердцем. А ты?

— Руку убери! А то я пожалуюсь!

— Что? — встрял второй. — Пожалуешься? Так мы тоже раненые. Нам просто внимание нужно!

Они засмеялись. Потом что-то звякнуло, будто металлическая тележка задела стену. Кажется, Нина пыталась уйти, но ей не дали.

Я стоял, сжимая перила. Боль в боку отступила. Я перестал её чувствовать. Вместо неё пришла холодная, спокойная сосредоточенность на задаче. Такая, какая бывает в бою.

Я развернулся и сделал шаг к лестнице. Потом ещё один. Дыхание выровнялось. Тело слушалось хорошо. Пусть и не так, как раньше.

Голоса внизу не стихали. Кто-то из парней снова загоготал.

И тогда я пошёл вниз по лестнице.

Глава 8

Я спускался по лестнице, держась за перила.

Каждый шаг отдавался в боку тупой, ноющей болью, дыхание участилось. Сердце колотилось в висках.

Внизу, за поворотом лестничного пролета, голоса становились всё громче, и я заставил себя выпрямиться и приосаниться. Успокоил собственное дыхание. Расправил плечи, насколько позволяла повязка.

Пошел медленно, но ровно, как человек, который вышел на прогулку, а не спешил на подмогу.

Я просто взял и спрятал телесную слабость от ранения глубоко как мог. Прятал так, чтобы ни один мускул не выдал.

— Да ладно тебе, чего ты? — донеслось снизу. Голос был грубый, с ленцой. — Я ж к тебе по-хорошему. По-доброму. Разве ж не хочешь ты с таким видным мужчиной познакомиться, а? Медсестричка?

— Отойдите, — сказала Нина. Она попыталась ответить твёрдо, но голос ее все равно дрогнул.

— А то что? Замуж не выйдешь? — отозвался кто-то, и все они, сколько б их ни было, засмеялись.

Смех был незлой, но наглый.

Я остановился на последнем пролёте. Перевёл дыхание. Затем набрал воздуха и сказал твердо:

— Смирно!

Гулкое эхо ударилось о стены. Смех оборвался. Наступила тишина.

Я медленно спустился.

Внизу, у лестницы, стояла Нина. Она прижималась спиной к стене, сторонясь от кого-то. Когда девушка обернулась и подняла взгляд, я увидел в её глазах, кроме страха, промелькнувшее во взгляде облегчение.

Двое бойцов действительно вытянулись по стойке смирно. Молодые, лет по двадцать, с мутными глазами и красными щеками. Один — худой, с вытянутым лицом и заметной щетиной, второй — пониже, с редкими усиками. Оба носили больничные робы.

А вот третий не пошевелился.

Он стоял, прислонившись широким плечом к стене, и смотрел на меня с ленивым любопытством.

Он был грузный, с толстым торсом и худощавыми ногами, из-за чего напоминал бочку на подпорках. Большой живот щедро натягивал больничную фуфайку.

Лицо у него было какое-то одутловатое, а маленькие глазки казались узкими на полном лице. Взгляд его, мутный, но настороженный, скользнул по мне, оценивая с головы до ног. Навскидку, было ему где-то двадцать два — двадцать четыре, не больше.

Не успел я спуститься до конца, как Нина бросилась ко мне.

— Товарищ Селихов! — она остановилась в шаге, сцепив руки. — Ну зачем же вы по лестнице! Вам же рано!

— Всё нормально, — ответил я. — Не беспокойтесь, Нина.

Спустившись, я перевёл взгляд на троицу.

У всех троих были мутноватые глаза. Я почувствовал сложно уловимый, но явно присутствующий в воздухе запах перегара, исходивший от них.

Мда… Нашли занятие, как время тут скоротать, пока лечатся.

— Что здесь происходит? — сказал я, обводя всех троих взглядом.

— Да ничего, товарищ… — встрял худой, но осёкся под моим взглядом.

— Товарищ прапорщик, — перебил его я. Потом добавил: — Я спрашивал не тебя.

Я обратился к Нине:

— Все хорошо? Они к вам пристают?

— Да… — Нина растерялась, — как пристают? Ко мне вечно кто-нибудь пристает! Раненые, они такие… Всем всегда что-то надо… Какая-нибудь помощь.

Она тараторила так быстро и сбивчиво, что сразу было понятно — медсестру смущало само то обстоятельство, что я услышал, как к ней пристают полупьяные солдаты.

Грузный наконец отлепился от стены. Улыбнулся, растянув толстые губы. Улыбка вышла приторной, как густой сироп, разбавленный водой.

— Селихов? — спросил он. — А… А я, кажется, про тебя слыхал.

— Неужели? — суховато ответил я.

— Еще и как! Слыхал, ты недавно под одним кишлаком нехило духам накидал. Да? Ты ж командовал обороной, — он сделал шаг ко мне, протянул руку. — Витя Дементьев меня звать. Прапорщик я. Будем знакомы!

Он хмыкнул.

Я не пожал его руки. Просто глянул на полную, грубоватую ладонь и поднял взгляд, заглянув ему в глаза.

Он сконфуженно убрал ладонь, отер ее о пузо так, будто она была в чем-то вымазанная. Но улыбки не снял. Только едва заметно сузил и без того узковатые глаза.

— Мда… — протянул Дементьев, — много всякого я про тебя слыхал. И хорошее и… — он похолодел голосом, — и не очень.

Я молчал.

— Слыхал, — он пожал плечами, — ты у нас герой. Но некоторые поговаривают, что дезертировал однажды. Что с духами якшался. Но это, конечно, всё брехня.

Он произнёс это мягко, почти дружелюбно, но в голосе прозвучала колкость. Его прихвостни переглянулись, ожидая моей реакции.

— Что вам было нужно от этой девушки? — не повелся я.

— Ой, товарищ прапорщик, — заторопилась ответить Нина, — ничего! Ничего не надо было! Все уже хорошо! Пойдёмте, пожалуйста, в палату!

Она было схватила меня за рукав и попыталась увлечь за собой вверх по лестнице, но я не поддался. Остался стоять там, где стоял.

— Нам? Да ничего такого, — пожал он плечами. Потом уставился на Нину и сально улыбнулся. — Понравилась мне эта красавица. Ой понравилась. Разве ж это не нормально? Ну, когда девица парню нравится. А?

— Прошу вас, — Нина сделала нарочито строго лицо, — не безобразничайте, товарищи! Иначе я доложу, что вы в палате распивали!

— Мы? — прапорщик удивился, — да ты что, дурочка глупенькая! Мы — ни-ни! Мы парни дисциплинированные. Да, мужики?

Никто его не поддержал. Худой боец сглотнул. Второй опустил глаза.

— Значит так, — отрезал я и обвел всех взглядом, — с этого момента, никто из вас троих, солдотня, к этой девушке ни на шаг не подойдет. Ясно?

Бойцы переглянулись. Прапорщик нахмурился.

— Это ты че такой некультурный, а? Товарищ прапорщик? — мрачно проговорил он.

— Ясно? Или объяснить по-другому?

Нина вдруг заволновалась.

— Так, всем тихо, товарищи солдаты! Тихо!

— По-другому? — прапорщик Дементьев нахмурил реденькие бровки, — Это ж как, по-другому?

— А хочешь посмотреть? — кивнул на него я. — Так ближе подойди. Покажу.

Дементьев угрюмо глянул на бойцов. Те мялись рядышком, но явно ни у кого из них не было никакого желания со мной ссориться.

— Я… Я сейчас караул позову… — пискнула Нина.

Дементьев глянул сначала на нее. Потом на меня. Его лицо пошло красными пятнами.

— Вы, товарищ прапорщик, зря так, — проговорил он, понизив голос. — Мы просто разговаривали.

— Молодцы, — ответил я. — Но больше не будете.

В его глазах мелькнула злость. Он поджал губы, но сдержался. Видно, понимал, что связываться со мной при свидетелях — себе дороже.

— Ну, не будем ссориться, — выдавил он. — Я человек простой. Люблю, когда мир.

— Ну и славно, — бросил я.

Я повернулся к Нине.