Время, вперед! (СИ), стр. 11

— Тише-тише! Вам нельзя беспокоиться! — залепетала молоденькая.

— Я не беспокоюсь, — покачал я головой. — Я спрашиваю.

— Скоро всё спросите! — вклинилась вторая, с родинкой. — Но сначала — дело!

Медсёстры тут же отошли, но недалеко.

Одна села за стол, другая вышла в коридор — видимо, за врачом. Я слышал её шаги, удаляющиеся по длинному гулкому проходу.

Где-то за стеной кашляли, где-то звенел металл, пахло едой из столовой. Обычная госпитальная жизнь шла своим чередом, и от этого мне стало как-то спокойно.

Я закрыл глаза и попытался вспомнить. Как я здесь оказался? Борт?

Значит, эвакуация всё-таки состоялась. Значит, Саша и остальные либо здесь, либо их уже раскидали по подразделениям. Мысли были рваными, непослушными. Я не мог ухватить ни одной.

Дверь отворилась. Я открыл глаза и увидел пожилого мужчину в белом халате. В руках он держал планшет с бумагами. Очки у него сползли на кончик носа, и он поправил их, глядя на меня поверх стёкол.

— Очнулся, Селихов, — сказал он. — Хорошо. Я твой лечащий врач. Садонин Сергей Сергеич меня зовут.

— Очень приятно, — проговорил я.

— Взаимно, — деловито бросил он, не отрываясь от планшета. — Так. Сейчас осмотрим тебя, а потом поговорим.

— Как долго я здесь нахожусь? — спросил я, проигнорировав его слова. — Со мной привезли ещё кого-нибудь с моей заставы?

Садонин как-то полуравнодушно поднял взгляд. Покосился на меня.

— Я ж сказал, сначала осмотр, а потом…

— Мне надо знать.

Садонин вздохнул. Приподнял очки и потёр глаз.

— М-да… Мне говорили, что вы человек своенравный. Но я даже не знал, что настолько…

Глава 6

— Так вы ответите на мой вопрос? — спросил я настойчивее.

Он вздохнул. Потом кивнул, сел на табурет рядом. Принялся щупать пульс, осматривать повязку, заглядывать в бумаги на планшете.

— В госпитале ты двенадцать дней. С момента ранения прошло семнадцать, — проговорил он, не отрываясь от осмотра. А потом предвосхитил мой следующий вопрос: — Ты был в посттравматической коме, — пояснил Садонин. — Болевой шок, кровопотеря. Первые дни мы держали тебя под седативными. Организму нужна была пауза. Сознание начало возвращаться только недавно. Ну а полноценно ты пришёл в себя…

Он обернулся. Глянул на круглые, безликие часы, висевшие на стене.

— Только сейчас. Надо признать, это быстрее, чем я ожидал.

— В меня выстрелили в упор, — сказал я. — Ранение серьёзное?

— Касательное. Плюс огнестрельный ожог, — ответил он, не отрываясь от своих записей. — Пуля прошла вдоль восьмого ребра, сломала его и застряла в мягких тканях. В Кабуле тебе провели первичную обработку. Потом санитарным бортом отправили к нам. Здесь, в Ташкенте, прооперировали повторно — извлекли пулю и наложили швы.

Он сделал паузу, снял очки, протёр их о халат.

— Тебе повезло, Селихов. Пуля не задела лёгкое и не вошла в брюшную полость. Обошлось без пневмоторакса. Но крови потерял много.

Он снова водрузил очки на нос и заглянул в планшет. А потом, как ни странно, снова ответил на вопрос, который я ещё не успел задать:

— Госпиталь у нас окружной, Туркестанского военного округа. Сюда обычно привозят тех, кого стабилизировали в Кабуле и кому нужна нормальная хирургия. Тебе сделали операцию здесь. Теперь восстанавливайся.

Семнадцать дней… Это немало. М-да… Нехило так я выпал из жизни. Но что же с остальными? Что с моими бойцами? Что со Стоуном и пленными Каримовым и Грейвзом? Что с Сашей, в конце концов?

— Сколько мне ещё тут лежать? — спросил я спокойным, даже невозмутимым тоном, стараясь не показывать своего удивления.

— Минимум две-три недели. Потом лёгкая физкультура, дыхательные упражнения. Ребро срастётся, но первое время будет болеть. Дышать полной грудью станешь не сразу.

Я помолчал. Осторожно дотронулся до повязки на боку. Пальцы нащупали плотный марлевый валик. Боль отозвалась глухо, но терпимо.

— Скажи, Селихов, — внезапно спросил врач, — а ты случайно не принимал в горах ничего, кроме обычных обезболивающих? Какие-нибудь местные отвары, настойки? От слабости, от боли?

Я нахмурился. Настороженно глянул на Садонина.

— Принимал.

— Что именно?

— Оман, — сказал я. — Местное растение. Пастухи заваривают, чтобы долго идти без отдыха.

Садонин поджал губы, покачал головой:

— Я так и думал. Твоя сердечная мышца сейчас работает с перебоями. Нужно будет проверить сердце, сделать кардиограмму. Я заметил и другие симптомы: тревожность сна, когда мы сняли вас с препаратов, лёгкая интоксикация, согласно анализам. Я думал, это последствия ранения и лечения. Но подозрения у меня были на что-то такое, — он вздохнул, подался вперёд, — рекомендую тебе, парень, отказаться от такой самодеятельности, если не хочешь остаться инвалидом к тридцати годам.

— Так было нужно, Сергей Сергеевич, — сухо ответил я, пожав плечами.

Врач долго смотрел на меня, поджав губы. Потом ответил сухо:

— Понимаю. Боевая задача, всё такое. Но сейчас твоя главная задача — позаботиться о своём здоровье, если хочешь как можно скорее вернуться на службу.

Вдруг Садонин как-то хитровато глянул на меня. Ухмыльнулся. И добавил:

— Или комиссоваться.

— Меня могут комиссовать? — приподнял я бровь.

— А что, хочешь воевать дальше?

— Так да или нет?

Садонин засопел. Отстранился.

— Зависит от того, насколько хорошо ты восстановишься, товарищ прапорщик.

С этими словами он снова стал просматривать какие-то бумаги на своём планшете.

— А мои люди? — спросил я. — Со мной привезли ещё кого-нибудь с заставы? Вам что-нибудь об этом известно?

Садонин нахмурился, глядя куда-то в сторону.

— Не знаю, — ответил он. — У меня тут и так раненых да больных хватает. Всех по лицам, а тем более по фамилиям не упомнишь.

Я задумался. Отвёл взгляд.

— Ясно. Спасибо.

— Да не за что, — ответил он деловито, потом встал. — Ладно, Селихов. Мне пора. После обеда зайду, посмотрю, как ты там.

Он развернулся и пошёл к двери.

«Семнадцать дней, — подумалось мне. — За это время могло случиться что угодно».

Пленных могли отправить в Кабул. Или ещё дальше. Каримов мог дать показания. Или наоборот — замкнуться. Савельев мог навредить Саше. Или помочь. Я ничего не знал. И эта неизвестность беспокоила меня больше, чем ранение.

Ну да делать было нечего. Всё, что мне оставалось сейчас — попытаться как можно скорее прийти в себя. И я был намерен это сделать.

— Ну что, товарищ прапорщик, оклемался?

Этот голос раздался почти сразу, как Садонин закрыл за собой дверь. Голос был звонкий, молодой, с лёгкой хрипотцой.

Я повернул голову. С соседней койки на меня смотрел парень лет двадцати, худощавый, с оттопыренными ушами и весёлыми глазами. Он лежал, закинув руки за голову, и улыбался так, будто мы были старыми приятелями.

— Лопатиным меня зовут, — представился он. — Семёном. Связист я. Контузило маленечко под Кабулом, вот и отлёживаюсь.

— Селихов, — ответил я. — Саша.

— А мы уже знаем, — подал голос другой, справа. Этот был постарше, коренастый, с забинтованным предплечьем и спокойным, даже ленивым взглядом. — Про тебя тут, товарищ прапорщик, всё судачили, пока ты в отключке лежал.

— Неужели? — хмыкнул я.

— Ну да! — он устроился поудобнее. — Я, кстати, Ваня Сухов, — сказал он, поймав мой взгляд. — Артиллерист я. Тоже, как видишь, в отпуске тут.

— И как отдыхается? — глянул я на него.

— Хо-хо! Санаторий! Если б не ожог от соляры, так вообще здорово было бы, — разулыбался Сухов.

Я кивнул. Рядом с Суховым завозился ещё один, рыжий, с вытянутым, как у гуся, носом и веснушками по всему лицу. Он приподнялся на локтях, посмотрел на меня с каким-то чересчур внимательным любопытством.

— Ну хватит вам, товарища прапорщика окучивать. Он, поди, ещё сесть не может, а вы уже его окучиваете.

— А что, Гусь, тебе не интересно, что ли? — обернулся к нему Лопатин.