Малкольм Янг. Человек, подаривший миру AC/DC, стр. 38
В списке, подготовленном руководством, было несколько претендентов, некоторые из которых даже успели попробоваться в группу, но Малкольму пришел на ум певец, о котором Скотт рассказывал им с Ангусом несколько лет назад. «Бон частенько вспоминал о том, как гастролировал по Великобритании с Брайаном [Джонсоном], когда пел в Geordie. Он рассказывал, как этот дикарь катался с воплями по сцене, и это лучшее, что он когда-либо видел». Плюс ко всему Джонсон мог довольно точно воспроизводить возгласы любимца Янгов — Литтла Ричарда, способного завывать «а-воп-боп-а-лу-боп-а-вопбам-бум» и звучать при этом совершенно естественно.
Продюсер Матт Ланг тоже упоминал Джонсона, заинтересовав Янга.
И вот 29 марта, в день, когда в Великобритании проходят всемирно известные скачки Grand National, Малкольм связался с Джонсоном. После ухода из Geordie в 1976 году его карьера практически не сдвинулась с места, и теперь он зарабатывал ремонтом автомобилей. Когда из AC/DC позвонили, ему было 32 года, у него на иждивении было двое детей школьного возраста, и он всерьез подумывал о том, чтобы вообще завязать с музыкой. Тем не менее оказалось, что с группой его связывало гораздо больше, нежели просто любовь к рок-н-роллу. Уроженец Ньюкасла, Джонсон был от макушки до пят выходцем из рабочего класса, начиная от матерчатой кепки и заканчивая сапогами, а его отец работал в буквальном смысле «на самом дне» — в шахтах. Помимо всего прочего, Брайан был «большим поклонником Бона Скотта».
«Не хочешь приехать и попеть с парнями?» — спросил Малкольм во время телефонного звонка из Лондона. Джонсон не раздумывая согласился.
Поездка на юг не обошлась без приключений: недалеко от Ньюкасла спустило колесо. Но в конце концов Джонсон добрался до места прослушивания — студии в Пимлико, и у него в запасе было достаточно времени, чтобы поиграть в бильярд с парой роуди группы, с которыми он был знаком еще со времен Geordie.
Наверху Малкольм и музыканты поглядывали на часы. «Где этот Брайан?» Он опаздывал. «Такой коренастый тип в матерчатой кепке? — спросил кто-то. — Он внизу играет в бильярд с роуди».
Малкольм не разозлился, скорее наоборот. «Ну, этот хотя бы играет в бильярд», — подумал он про себя.
Когда Джонсон наконец-то появился, у него на глазах навернулись слезы. Это был очень важный момент.
«Он грустил из-за Бона так же, как и мы», — рассказал Янг. Старая группа Джонсона, Geordie, исполняла кавер на «Whole Lotta Rosie», он был настоящим фанатом. Примечательно, что именно «Rosie» стала первой песней, которую он спел на прослушивании в AC/DC.
Когда все закончилось, Малкольм сказал Ангусу: «Черт, он явно оправдал наши ожидания».
Затем он обратился к Джонсону. «Что-нибудь еще знаешь? “Nutbush City Limits?” Отлично, давай забацаем».
Как вспоминал Малкольм: «Он и эту песню спел великолепно. Впервые со времен Бона мы снова улыбались… С Брайаном было комфортно, да и сам он отрывался по полной».
После второй песни Янг вручил Джонсону бутылку бурого эля. «Ты, должно быть, хочешь пить», — сказал он. Вокалист оценил и жест, и сам эль.
В конце Малкольм и Ангус решили перекинуться с Джонсоном парой слов. Они собирались предложить ему работу — хотя ему пришлось понервничать и пережить второе прослушивание — но нужно было напомнить о суровой реальности.
— Ты готов, что порой будет непросто? — спросил Малкольм.
Джонсон пожал плечами. «Думаю да. А почему?»
«Если станешь частью группы, тебе будет хорошенько доставаться, потому что нас эти сраные репортеры чехвостят с тех пор, как мы уехали из Австралии».
Джонсон задумался, прежде чем дать ответ. «Ну, мне все равно придется несладко за то, что я занял место этого парня».
Тут не поспоришь. Хотя новичок и участвовал в «дебатах Бона против Брайана», как окрестил их Малкольм в музыкальной прессе, сам Джонсон позже скажет, что ему ни разу не дали понять, что «он занял место покойника», подтвердив тем самым беспристрастное отношение музыкантов.
Однако прежде чем Джонсону официально предложили работу, его терзали некоторые сомнения. Малкольм позвонил в дом родителей вокалиста в Ньюкасле. Брайан как раз вернулся из местного ресторана The Crown.
«Нам нужно записать альбом, — сказал Малкольм. — А через пару недель уже планируем уезжать, так что, если ты готов…»
Джонсон его перебил.
«Ты хочешь сказать, что я получил работу?» Услышав в трубке «да», Джонсон попросил Янга перезвонить через десять минут. «Я просто хочу убедиться, что меня не разводят».
Ровно через десять минут зазвонил телефон.
— Ну так что, ты с нами или как? — спросил Малкольм.
Времени валять дурака не было: группе нужно было записать альбом.
В одном из интервью Малкольм очень ясно дал понять, почему взяли Джонсона. «В конце концов, у Брайана хватило смелости туда прийти, и он оказался единственным, кто смог петь достаточно громко, перекрикивая тот шум, который издавали все мы. Сразу было понятно, что это наш парень». Но одновременно с этим Янг очень доходчиво объяснил Джонсону, кто у них главный, как рассказал журналу Classic Rock тур-менеджер Ян Джеффри. «Когда Брайан к нам присоединился, именно Малкольм сказал ему не выделываться между песнями, просто стоять и петь. Куда бы они ни свернули, каким бы путем ни пошли, решал все всегда Малкольм».
AC/DC из тех, кто добивался успеха благодаря постоянному движению вперед, но даже по их меркам недели и месяцы после прихода Джонсона пролетали с молниеносной скоростью. У Брайана было целых две недели, чтобы отпраздновать свое новое амплуа (и убедить друзей, что он действительно стал вокалистом AC/DC), а затем он улетел на Багамы, где группа, встретившись с продюсером Ланге, приступила к работе над альбомом, который, как и предыдущий, уже имел название: Back in Black.
Жесткие, тяжелые риффы мастера своего дела звучали на каждой пластинке, начиная с Powerage, но на Back in Black Малкольм превзошел себя. Возможно, его вдохновил дух Бона Скотта. Янг обдумывал зверский рифф для главной песни альбома с последнего тура, и когда они добрались до студии Compass Point, сокрушительная основа для песни уже была готова.
В текстах Джонсон не мог тягаться со Скоттом — Бон ни за что бы не оставил строчку «Working double time / On the Seduction line» [39], — но этот недостаток компенсировали братья Янг.
Описывая Джонсону закрывающий трек альбома, они предложили «что-то под названием «Rock and Roll Ain't Noise Pollution», Брайан тут же саркастично усмехнулся: «У меня есть отличный вариант для рифмы», но и это не имело значения, потому что Малкольм и Ангус выпустили на волю очередного сокрушительного монстра.
Когда все собрались в студии, чтобы прослушать запись, Малкольм доказал, насколько у него хороший «слух». Он многому научился у Ванды и Янга.
— Что это за шум?
Никто понятия не имел, о чем он говорит, они не слышали ничего, кроме рева музыкантов. «Нет, там какой-то шум», — настаивал Малкольм и попросил проиграть трек еще раз. Все еще уверенный в своей правоте, он просил выключать по одной дорожке, пока не осталась лишь бочка. И тогда все в комнате тоже услышали этот звук.
Один из инженеров подошел к установке и снял одеяло, накрывавшее бочку Радда. Свернувшись калачиком, в углу сидел песчаный краб. Каждый раз, когда Радд ударял в барабан, краб двигался, издавая звук, который и слышал Малкольм.
Практически одновременно все повернулись к Янгу и спросили: «Как ты узнал?»
«Мимо него ни один комар не проскочит, — сказал Брайан Джонсон много лет спустя, описывая эту историю в журнале Rolling Stone. — Он обращал внимание на все».
Как и в случае с Highway to Hell, возражения по поводу названия альбома не принимались, как и по поводу простого черного конверта, в который он был упакован, хотя группа все же пошла на небольшой компромисс, позволив добавить белый шрифт с названием и именами. (Что было идеально с точки зрения маркетинга: как еще покупатель узнает, чья это пластинка?) Это яркое произведение искусства было данью памяти группы Бону Скотту, чью сущность, пусть и не голос, можно было прочувствовать в каждой песне альбома, в частности «Hells Bells», выбранной в качестве заглавной. Малкольм, имевший склонность размышлять об альбомах с точки зрения своих любимых треков, сказал, что это «одна из ключевых песен; она напоминала нам о Боне». От его собственного риффа земля под ногами сотрясалась; он был настолько мощным, что даже сам скромный автор был впечатлен своей работой. Он назвал его «зловещим», а Ангус — «мистичным».