В клетке (ЛП), стр. 6

Кажется, она вообще никогда не была заперта.

Я открываю дверь.

Свет, проникающий в темноту, почти ослепляет меня.

Тело матери лежит перед шкафом, завалившись набок, будто ее бросили туда, как тряпичную куклу.

Под ней растекается кровь.

Отец сидит рядом у стены.

На коленях лежит пистолет.

В голове — пулевое отверстие.

Они мертвы.

Я свободен.

Я действительно свободен.

Утреннее солнце так припекает, что мой шатер, кажется, вот-вот начнет тлеть. Пот стекает со лба и капает на подушку.

Я даже не помню, как прошлой ночью закрыл глаза и уснул. Видимо, в этот раз «Делириум» выжал из меня все силы.

— Тук-тук.

Голос Брюса раздается у входа в шатер, и я стону, переворачиваясь, чтобы посмотреть на него.

Увидев, что я открыл глаза, он ухмыляется.

— Подъем, сладкая задница. Нам нужно вычистить клетку и подготовиться к новому дню.

Я бормочу себе под нос что-то, чего даже сам не понимаю, и вылезаю из постели.

Ненавижу чистить гребаную клетку, зная, что в тот же день меня снова туда засунут. Люди приходят посмотреть на меня в самом отвратительном виде, но, не дай бог, на следующий день в клетке останутся следы их вчерашней разрядки.

Одевшись, перекинув волосы набок и почистив зубы, я иду вслед за Брюсом к своей дневной клетке.

Там пахнет мочой и старой псиной.

Не совсем понимаю, почему именно старой псиной, учитывая, что никаких собак у нас здесь нет, но почему-то запах напоминает именно это.

Я принимаюсь за работу еще до прихода толпы.

Стоя на четвереньках, оттираю пол, пока Брюс наблюдает за мной с одного из табуретов, стоящих в стороне.

Брюс никогда в не признается, но у меня есть подозрение, что его ко мне тянет.

Может, и не в романтическом смысле, но я не раз замечал, как во время моих представлений у него топорщились штаны.

Думаю, моя боль заводит его почти так же сильно, как меня самого.

Я до сих пор помню день, когда он меня приютил.

Одним летом он застал меня за тем, как я смотрел на порку во время представления, и, когда спросил, страшно ли мне, я ответил честно.

Мне не было страшно.

Мне просто хотелось узнать, каково — когда тебя вот так хлещут кнутом.

Чем старше я становился, тем больше боль превращалась для меня в источник покоя.

В ощущение, что я чему-то принадлежу.

Присоединившись к Карнавалу, я больше не был один.

Я сменил имя, чтобы оно соответствовало тому, как меня всегда называла мать.

Решил — раз уж мне суждено быть Дьяволом, можно хотя бы выглядеть соответствующе.

Я приделал к голове рога, покрыл тело татуировками и сделал пирсинг.

Когда наконец запах становится лучше, чем раньше, а каждый сантиметр клетки уже мокрый, я поднимаюсь.

— Все, закончил.

Я бросаю грязную тряпку сквозь прутья в сторону Брюса, но промахиваюсь. Она просто падает на землю перед ним.

— Ты понимаешь, что, если бы эта штука попала в меня, я бы на весь день перевязал тебе яйца?

Я морщусь.

Он уже так делал.

Перетянул их, мать его, настолько туго, что я не мог кончить на протяжении всего представления.

— Садистский ублюдок, — бормочу я, вытирая пот со лба.

Толпа ревет, когда мужчина передо мной прижимает электропогонялку к моей коже и тело дергается от разряда.

Но сейчас я почти ничего не чувствую.

Большую часть сегодняшнего представления я провел, выискивая в толпе женщину с голубыми глазами.

Но ее нет.

Почему ее нет?

Ей не понравилось вчерашнее представление?

Может, прошлой ночью она увидела, насколько я сломан, и решила больше не возвращаться?

Вопросы вихрем крутятся в голове, пока я пытаюсь получать удовольствие от представления.

Я изо всех сил стараюсь возбудиться ради людей, которые платят за то, чтобы это увидеть.

Пытаюсь показать им, что наслаждаюсь каждой гребаной секундой происходящего.

Но сегодня все — ложь.

Единственное, что меня волнует, — голубые глаза, которых здесь нет, чтобы смотреть, как я разбираюсь на части.

Глава 7 Талия

Сегодня я не пришла.

Не потому, что не хотела его видеть.

А потому, что хотела слишком сильно.

Мне нужно сбавить темп, пока он не превратился в навязчивую идею.

У меня есть дурная привычка зацикливаться на том, что мне не предназначено. И отпускать такие вещи я никогда не умела.

Но он так прекрасно сломан, что я ничего не могу с собой поделать.

Его страдание отзывается во мне так, как никогда не отзывалось ничто другое.

То, как его тело движется под чужими взглядами, — музыка для моей души.

Он зовет меня даже сейчас.

Безмолвно кричит, чтобы я смотрела на него.

Чтобы пришла поиграть.

Я нужна ему.

Я чувствую.

А что, если он поймет, что ему не нужно вставать передо мной на колени от боли, чтобы я его приняла?

Я вижу не только его темные глаза, рога и татуировки.

Почти всю жизнь его называли монстром.

Я читала его историю.

Ту маленькую табличку у его клетки, которая рассказывает всему миру о пережитых им в детстве травмах.

Все выставлено напоказ, чтобы люди могли сначала прочитать о его боли, а потом решить, как именно использовать ее против него.

О том, как отец запирал его в шкафу и заставлял стоять на коленях на рисе.

О тех ужасных, чудовищных словах, которыми родители называли его, заставляя верить, что он ничего не стоит.

Я не хочу его исправлять.

А хочу увидеть, кем он станет, когда никто ничего у него не отнимает.

Когда выбирает он сам.

Я специально пропустила дневное шоу. Мне хотелось увидеть его ночью. В то время, когда ему дозволено быть собой настоящим. А не каким-то зверем в клетке.

Сегодня толпа схлынула. Когда я прихожу, вокруг не видно никого, кроме других циркачей. Я думала, что ночные представления идут каждый день, но главный шатер сегодня погружен во мрак.

Мой дьявол сидит в своей клетке. Одна нога закинута на другую, рука лениво лежит на колене, а голова откинута назад на прутья. Он сидит ко мне спиной. Я ступаю тихо, позволяя шуму карнавала заглушать мои шаги, пока подхожу все ближе. Мне хочется запустить пальцы в его волосы. Хочется прижать его к прутьям и заставить увидеть, чего он на самом деле стоит.

Теперь я стою прямо за ним, в считанных дюймах от прядей, торчащих сквозь прутья. Инстинктивно тянусь к ним, позволяя кончикам пальцев скользить по волосам. У него прекрасные волосы. Он сам прекрасен.

Он вздрагивает от моего прикосновения и резким движением пытается обернуться, но я наматываю его волосы на руку и рывком притягиваю обратно к прутьям.

— Тсс, мой дьявол. Ты в безопасности, — шепчу я ему на ухо, просовывая свободную руку сквозь прутья и опуская ее на его грудь.

Он тяжело дышит, пока моя рука движется ниже, достигая пояса его штанов.

— Скажи мне остановиться, и я остановлюсь.

Он отвечает не сразу. Его тело напрягается под моей рукой, словно он решает, позволено ли ему вообще хотеть.

Он пытается взглянуть на меня, но я лишь сильнее сжимаю пальцы. Не хочу, чтобы он смотрел. Я хочу, чтобы он чувствовал.

Я запускаю руку ему в штаны, и мягкая кожа приятно трется о мою ладонь. Когда я обхватываю основание его члена, он уже до боли тверд для меня. Его яички полны до краев и так и просят разрядки.

Он тихо скулит, когда я начинаю медленно гладить его. Одно длинное движение от основания до самой головки. Его пирсинг-штанга царапает мою кожу.

— Посмотри, какой ты твердый, Дьявол. Посмотри, как идеально твой член лежит в моей руке, — я крепко сжимаю его, а затем проталкиваю руку глубже в штаны, чтобы добраться до яичек. — Тебе нравится? — я кусаю его за мочку уха.

Он издает стон, когда я сжимаю его яички в ладони, разминая мягкую плоть так, что он едва ли не извивается подо мной.