Договорные обязательства (ЛП), стр. 22

— Тогда зачем ты это делаешь?

— Потому что мать говорит, что без этого я уродливая... — я замерла и снова бросилась к унитазу.

Что бы Себастьян ни собирался сказать, об этом пришлось забыть, а когда меня наконец отпустило, он уже держал у моего лба прохладную влажную салфетку. Я бессильно прижалась лбом к прохладной ткани, чувствуя себя слишком плохо, чтобы отстраняться.

Мне было непередаваемо паршиво. Это чувствовалось хуже любого похмелья; все, чего я хотела – провалиться в сон дня на три, но живот болел так сильно, что я не могла даже выбраться из ванной.

Я ждала, что Себастьян уйдет. Помочь он мне почти ничем не мог, а смотреть на человека, которого выворачивает – удовольствие ниже среднего.

Но он остался. Он сидел рядом на полу туалета и придерживал мои волосы, пока меня выворачивало. Приносил воду, когда меня мучила жажда, и ни разу – ни единым словом – не обмолвился о том, как ужасно я сейчас выгляжу.

Наконец тошнота отступила, но я растеклась по полу без сил. Было такое чувство, будто меня сначала засунули в шоковую заморозку, а потом выставили на солнце. Тело умоляло о сне. Я была готова уснуть прямо на полу ванной, но, заметив, что я клюю носом, Себастьян, кажется, сказал:

— Так, поднимаемся.

И в следующую секунду я уже была не на полу.

Дальше я почти ничего не помнила – только тихий голос и уют своей кровати.

ГЛАВА 7



Я проснулась от того, что сквозь неплотно задернутые жалюзи пробивался дневной свет. Спала я без задних ног. Во рту пересохло, а в голове пульсировала боль.

Единственное, о чем я могла думать, – это то, что мне срочно нужно выпить воды и почистить зубы. Во рту стоял кислый привкус тортильи. Я медленно поднялась с кровати и с удивлением обнаружила на себе чужую, незнакомую футболку. К тому же я находилась в своей спальне, а не на холодном полу в туалете.

Переодеть и принести меня сюда мог только один человек – Себастьян.

От мысли о том, как он заботился обо мне, щеки обдало жаром смущения, но в груди разлилось тепло благодарности. Я ненавидела саму мысль о том, что он видел меня в таком виде, но понимала: останься я одна, было бы гораздо хуже. Я знала, что сейчас он на работе – даже несмотря на выходной. Он ведь никогда не пропускал день в офисе.

К счастью, мне стало легче. Я решила, что сегодня буду отлеживаться, перекусывать чем-то легким, а уже завтра вернусь к своему обычному режиму. Хотя бы сегодня можно было с чистой совестью побаловать себя тем, что согласится принять мой несчастный желудок.

Значит, сегодня буду есть рис и хлеб.

Добравшись до ванной, я первым делом уставилась в зеркало, разглядывая макияж. Как ни странно, он все еще держался – спасибо за это моему безумно дорогому фиксатору.

Впрочем, сама кожа выглядела сухой и шелушащейся, а слой тональника казался плотной, неприятной коркой.

Я тщательно умылась, насколько это было возможно. Я понимала, что придется накраситься заново до того, как Себастьян вернется домой, но кожа буквально умоляла дать ей подышать без этой тяжелой штукатурки.

Я долго разглядывала свои веснушки, жалея, что они так редко видят свет. Кожа местами покраснела и воспалилась, но россыпь веснушек перекрывала большую часть лица.

Пересохшее горло снова напомнило о воде.

Я осталась в футболке Себастьяна и натянула хлопковые шорты, которые не доставала из шкафа уже много лет. Накрученные вчера волосы я скрутила в небрежный пучок. Выглядела я ровно так же паршиво, как и ощущала себя, но у меня в запасе оставалось еще пару часов до того, как придется переодеваться и приводить себя в порядок.

Я села на диван и стала осторожно, маленькими глотками пить воду. Меня снова нагоняла усталость: организм был истощен после всего, что произошло.

Рассчитывала на тихий, спокойный день. План был прост: отключить телефон и чтобы никто меня не трогал. А в четыре часа нанести макияж и снова делать вид, что все в порядке.

Настолько ушла в мучительный выбор между «Властелином колец» и «Игрой престолов», что совершенно проглядела, как черная машина Себастьяна заехала на дорожку, и не услышала его тихих шагов по крыльцу.

А вот скрип входной двери не заметить было невозможно.

На долю секунды я испугалась, решив, что в дом проник кто-то посторонний. Но затем увидела мужа. Галстук ослаблен, верхние пуговицы рубашки расстегнуты. У меня буквально отвисла челюсть, я замерла на месте.

Его взгляд, точно магнит, тут же потянулся ко мне, и Себастьян застыл в изумлении. На мне не было ни капли косметики, никакой парадной одежды – сейчас я выглядела, пожалуй, еще хуже, чем вчера, когда обнималась с унитазом.

Черт.

Было слишком поздно, да и быстро сбежать ослабевшее тело бы не позволило. Я просто смотрела на него, а он – на меня.

Его взгляд приковался к моему лицу, глаза слегка сузились, будто он пытался разглядеть какую-то деталь. Я тут же закрыла ладонями краснеющие щеки.

— У тебя веснушки, — произнес он тихим, завороженным голосом, будто видел сон.

Это было невозможно. Мать всегда твердила, что веснушки – это недостаток. То, что нужно тщательно скрывать.

— Почему ты дома? — спросила я, и мой голос прозвучал одновременно резко и незащищенно.

— Кто-то из сотрудников зашел за ноутбуком, пока я был в офисе. Они намекнули, что это странно – торчать на работе, когда жена с вечера слегла с отравлением. Вот я и приехал.

— Чтобы сохранить лицо на публику?

— Может быть. Но я волновался за тебя. Черт возьми, я и сейчас волнуюсь. К тому же мне сказали, что имбирный эль помогает при расстройстве желудка, так что я привез тебе баночку.

— О, — выдохнула я. Мне это снится? Или это бред после пищевого отравления?

— Будешь... эль? — спросил он.

— Что?

— Имбирный эль.

— М-мне нельзя газировку.

Ну, по крайней мере, точно не при нем.

— Лили, у тебя только что было пищевое отравление. Думаю, один день можно сделать исключение.

— Нет, не могу, — я порывисто дернулась, собираясь встать, но тело отозвалось тяжелой болью. — Мне нужно переодеться и накраситься. Ты не должен видеть меня в таком... Я...

— Погоди, что? — перебил он пораженно. — Зачем тебе все это делать? Ты же только что болела!

— Нет, я должна!

— Лили, — выдохнул он раздраженно. — Просто сядь. Нет никакой необходимости наряжаться.

— Есть! — огрызнулась я. — Ни один мужчина не захочет видеть свою жену с веснушками, растрепанными волосами и в шортах десятилетней давности!

Себастьян долго и пристально смотрел на меня. А затем произнес фразу, которая окончательно выбила у меня почву из-под ног:

— А я хочу.

На секунду мое сердце заколотилось. Он правда этого хочет? Серьезно? Но тут же в голове всплыли строгие наставления матери, и я качнула головой.

— Не надо врать.

— Я не вру, — твердо чеканил он. — Ты всегда выглядишь настолько безупречно, что я невольно задумываюсь, человек ли ты вообще, Лили. А сейчас я смотрю на тебя и... ты выглядишь настоящей.

— Я выгляжу ужасно.

— Только не для меня, — отрезал он. — Впрочем, неважно, что думаю я. Чего хочешь ты сама?

— Я хочу снова сесть на диван, — призналась я. — Но я боюсь, что ты расскажешь Мартину или моей матери, как я выгляжу. Я не могу этого допустить.

— С какой стати мне им что-то говорить? Мы оба тут нарушаем правила.

— У тебя есть оправдание.

— А то, что тебя всю ночь выворачивало, – это не оправдание? Я соврал на работе, что вернулся сюда только для видимости, но на самом деле я переживал за тебя. Мне куда спокойнее быть здесь и знать, что с тобой все в порядке. Я должен быть в офисе, и ты точно так же можешь сдать меня с потрохами. Но я прошу тебя этого не делать. Тебе не нужно прямо сейчас быть идеальной, Лили. Ты можешь просто... быть.