Кот, который не хотел быть фамильяром, стр. 3

— Ты чего ржёшь?

— Ничего, — сказала Марфа сквозь смех. — Ничего. Кот смешно мяукнул.

Мужик посмотрел на меня. Я посмотрел на мужика. Жёлтыми глазами. Не мигая.

Мужик отвёл взгляд первым. Отошёл к своим. Больше к нам не подходил.

Марфа ещё долго смеялась. Тихо. Вытирая слёзы.

— Это вы… это вы про него? — спросила она, отдышавшись. — Про свёклу?

— Про него, — сказал я.

— Вы его даже не знаете.

— Мне не надо знать, — сказал я. — Мне надо увидеть. Я увидел.

Марфа посмотрела на меня. Долго. Серьёзно.

— Тётенька правду говорила, — сказала она. — Вы злой. И смешной.

— Это одно и то же, — сказал я. — Смешное всегда немножко злое. Иначе не смешно.

Марфа подумала.

— Не знаю, — сказала она. — По-моему, бывает смешное и доброе.

— Не бывает, — сказал я.

Тогда я ещё в это верил.

К ночи качка утихла. Пароход вышел на широкую воду, где льдин было меньше. Звёзды высыпали над Волгой — огромные, мартовские, холодные. Луна поднялась над Жигулями — горы стояли по правому берегу, тёмные, лесистые, страшные.

Люди на палубе спали. Кто на узлах, кто на канатах, кто просто на досках, укрывшись тулупами. Солдат на костыле храпел. Монашки молились шёпотом.

Марфа не спала. Сидела у борта. С моей корзиной на коленях. Смотрела на воду.

Я тоже не спал. Я вообще плохо сплю в незнакомых местах. Тем более — в корзине. Тем более — на пароходе.

— Модест, — сказала вдруг Марфа. Тихо.

— Мм.

— А вы видите? Вон там?

Я поднял голову. Посмотрел туда, куда она смотрела. На воду. На тёмную Волгу за бортом.

И увидел.

Нитки. Над водой. Много-много. Тонкие, светящиеся, серебристые, они тянулись от берега к берегу, от деревень к деревням, от пристаней к пристаням. Через всю реку. Как паутина. Как сеть. Как струны на огромных гуслях.

Обычное дело. Я видел их всю жизнь. Евпраксия Тихоновна научила меня видеть, когда мне не было и года.

Но я не знал, что их видит Марфа.

— Видишь? — спросил я. Очень осторожно.

— Вижу, — сказала Марфа. Шёпотом. Как будто стыдясь. — С детства. Всегда. Нитки. Светятся. Между людьми. Между домами. Над водой — больше всего. — Она помолчала. — Я никому не говорю. Думают — дура. Тётенька, когда я маленькая у неё жила, — я ей сказала. Она посмотрела на меня. Долго. И сказала: «Тебе кажется, Марфа. Дара у тебя нет. У Сомовых дар — через одну. Мать твоя была ведьма. А ты — нет». — Марфа опустила голову. — Я и не говорила больше. Никому.

Я сидел в корзине. Смотрел на неё.

Евпраксия Тихоновна сказала — дара нет.

Евпраксия Тихоновна никогда не ошибалась.

Или ошибалась?

Или — врала?

Зачем?

— Посмотри вон туда, — сказал я. — На левый берег. Где огонёк.

Марфа посмотрела.

— Деревня, — сказала она. — Там нитки — грязные. Серые. Перепутанные. Как будто кто-то клубок кошке бросил. — Она прищурилась. — Там кто-то болеет. Сильно. Нитка — вот такая. — Она показала пальцами. — Тоненькая. Почти рвётся.

Я посмотрел. Она была права. В деревне на левом берегу — я видел — кто-то умирал. Ребёнок, кажется. Нитка — тоненькая, бледная, как паутинка.

Я посмотрел на Марфу.

У меня шерсть встала дыбом. Не от ветра.

Она видела. Не просто нитки — она видела, что с ними. Какие они. Где порвано. Где перекручено. Где болеет. Евпраксия Тихоновна этому меня учила десять лет. А Марфа — просто видела. Как дышала.

— Марфа, — сказал я. — Кто тебя учил?

— Никто, — сказала Марфа. — Я же говорю. Тётенька сказала — дара нет.

— А мать?

— Мать умерла, когда мне было пять. — Марфа помолчала. — Я её почти не помню. Помню только — она пела. Без слов. Вот так. — И она тихо, хрипловато, неуверенно, напела несколько нот.

Я замер.

Я знал эту мелодию. Тягучую, медленную, как Волга в июле. Её иногда пели старые ведьмы на собраниях — самые старые, те, которым за сто. Не частушку — что-то другое. Что-то очень древнее. Я никогда не понимал, что это. Мне было скучно. Я предпочитал частушки.

— Это… — сказал я. — Это что?

— Не знаю, — сказала Марфа. — Мамина песня. Я её помню. Только её и помню. — Она посмотрела на воду. — Когда мне страшно — я её пою. Помогает.

Пароход «Ласточка» шёл по ночной Волге. Над рекой висели нитки — серебряные, бесконечные. В деревне на левом берегу умирал ребёнок.

— Если бы ты была там, — сказал я медленно, — в той деревне. С этим ребёнком. Ты бы смогла? Нитку подтянуть?

Марфа посмотрела на меня. Удивлённо.

— Как — подтянуть?

— Руками, — сказал я. — Не руками. Ну — так. — Я не знал, как объяснить. Евпраксия Тихоновна объясняла мне годами. — Взять — и подтянуть. Подвязать к другим. Чтобы не рвалась.

Марфа смотрела на меня. Потом — на деревню. На тоненькую бледную нитку.

Потом медленно, очень медленно протянула руку. Туда. Над водой. Через борт. Как будто хотела что-то поймать.

И я увидел — увидел своими глазами, — как тоненькая нитка на левом берегу дрогнула. Шевельнулась. Как будто кто-то её погладил. Издалека. Через реку. Через полверсты воды.

И стала чуть толще.

Совсем чуть-чуть. Еле заметно.

Марфа опустила руку.

— Что это было? — прошептала она.

Я сидел в корзине. Не мог говорить.

Полверсты. Через реку. Ночью. Без учёбы. Без заговора. Без ничего. Просто — протянула руку.

Евпраксия Тихоновна так не могла. Никогда.

«Дара у тебя нет».

«Она ему нужнее, чем он думает».

— Марфа, — сказал я наконец. Голос у меня был хриплый. — Ты ведьма.

Марфа посмотрела на меня. Долго.

— Нет, — сказала она. — Тётенька сказала…

— Тётенька соврала, — сказал я.

Я не знал тогда, почему Евпраксия Тихоновна соврала. Узнал потом. Через много лет. И когда узнал — простил её. Но в ту ночь, на палубе «Ласточки», я сидел в корзине и смотрел на рыжую конопатую девку в штопаном пальто, которая только что через полверсты воды подтянула нитку умирающему ребёнку, — и думал:

«Евпраксия Тихоновна. Что ты наделала».

И ещё думал — тихо, так, чтобы самому не услышать:

«И что теперь буду делать я».

Глава 3. Затонная

Сызрань встретила нас дождём.

Мелким, холодным, мартовским, вперемешку со снегом. Пристань была деревянная, скользкая, вся в грязи. На берегу — амбары. Хлебные. Огромные, кирпичные, в два этажа, с железными дверями. За амбарами — склон. На склоне — город. Деревянный, серый, мокрый. Колокольни. Купола. И над всем этим, на холме, — кремль. Одна башня. Каменная. Старая. Мрачная.

— Спасская, — сказала Марфа, проследив мой взгляд. — Ей двести лет. Говорят, её строил воевода. Когда город ставили.

— Козловский, — сказал я. Я знал. Евпраксия Тихоновна рассказывала. — Тысяча шестьсот восемьдесят третий год.

Марфа посмотрела на меня удивлённо.

— Откуда вы знаете?

— Я много чего знаю, — сказал я. — Я образованный кот.

Затонная улица оказалась внизу. У самой воды. У затона — тихой заводи, где зимовали баржи. Улица была кривая, грязная, без мостовой. Избы — маленькие, покосившиеся, почерневшие. Заборы — из горбыля. Лужи — по колено. Пахло рыбой, дёгтем, мокрым деревом и навозом.

Марфина изба стояла в самом конце. У самого затона. Последняя.

Я посмотрел на неё из корзины — и закрыл глаза.

Изба была маленькая. Одна комната. Крыша — соломенная, прогнившая, в одном месте провалившаяся. Окна — два, крошечные, затянутые бычьим пузырём вместо стекла. Крыльцо — три ступеньки, средняя сломана. Дверь — висит на одной петле. Забора нет. Вместо забора — бурьян в человеческий рост, сухой, прошлогодний, мокрый.

— Это мамина, — сказала Марфа. — Мама тут жила. И бабушка. И прабабушка. — Она помолчала. — Говорят, раньше был другой дом. Большой. На горе. На Верхне-Кирпичной. А потом сгорел. Давно. Ещё до мамы. И бабушка сюда переехала.

Она открыла дверь. Дверь заскрипела и упала. Совсем. С петли. На крыльцо.