Кот, который не хотел быть фамильяром, стр. 2

Я сидел на подоконнике.

«Она ему нужнее, чем он думает».

Что это вообще значит?

— Я не поеду, — сказал я Дуняше. — Я останусь здесь. В Самаре. Найду себе другую ведьму. Приличную. С домом на Дворянской.

— Дом продают, Модест Евпраксиевич, — тихо сказала Дуняша. — Через неделю. Купец Шехобалов купил. Он котов не любит. Он собак держит. Борзых.

Я посмотрел в окно. На Дворянскую. На весенний самарский снег, серый, мокрый. На извозчиков. На купол собора вдалеке.

Через неделю здесь будут жить борзые.

— Ну, — сказал я. — Ну хорошо. — И спрыгнул с подоконника. — Но я подам жалобу.

Жалобу я подал. Через ворону Губернского собрания ведающих, которая жила на колокольне Казанского собора.

Ответ пришёл через три дня. Ворона принесла записку. Короткую.

«Воля покойной есть воля покойной. Фамильяр следует за наследником. Езжай, Модест. Не позорь Евпраксию. Председатель Собрания М. Ф. Дёмина».

Матрёна Фёдоровна Дёмина. Старая ведьма из Ставрополя. Она обожала мои частушки. Она хохотала до слёз, когда я пел про её соседку-попадью.

Предательница.

Марфа Игнатьевна Сомова приехала за мной через две недели. На пароходе. Из Сызрани.

Я ждал её на пристани. Дуняша отвезла меня туда в корзине — в той самой, плетёной, в которой Евпраксия Тихоновна нашла меня на Троицком рынке тридцать четыре года назад. Я сидел в корзине на мокрых досках пристани и смотрел на Волгу.

Волга в конце марта была страшная. Лёд ещё не сошёл до конца. По реке плыли огромные серые льдины. Ветер дул такой, что у меня шерсть вставала дыбом против моей воли. Пахло рыбой, дёгтем, мокрым деревом и дымом пароходных труб.

Пароход подошёл к пристани. Небольшой, колёсный, с одной трубой. Назывался «Ласточка». На палубе — мужики в тулупах, бабы с узлами, купцы в енотовых шубах. И она.

Я узнал её сразу.

Она стояла у борта. Худая, бледная. В том же — или в похожем — штопаном пальто. В сером платке. С маленьким дорожным узлом в руках. И с таким лицом, будто она ехала на собственные похороны.

Пароход ткнулся в пристань. Матросы бросили сходни. Люди повалили на берег.

Марфа сошла последней. Остановилась на мокрых досках. Огляделась. Увидела Дуняшу. Увидела корзину. Увидела меня в корзине.

И замерла.

Мы смотрели друг на друга. Она — на меня. Я — на неё.

Она была ещё хуже, чем я помнил. Веснушки — по всему лицу, крупные, рыжие, как отруби. Нос — длинный, острый, покрасневший от ветра. Губы — обветренные, потрескавшиеся. Волосы — рыжевато-русые, выбившиеся из-под платка, торчащие во все стороны, как солома. Руки — красные, в цыпках. На пальто — заплата на локте. На ботинках — грязь до щиколоток.

Глаза — серые. Огромные. Испуганные.

— Здравствуйте, — сказала она. Мне. Не Дуняше. Мне.

Я не ответил.

— Вы Модест, — сказала она. — Я помню. Вы на меня шипели. Когда я маленькая была.

Я продолжал не отвечать.

— Тётенька написала, — сказала Марфа. Голос у неё был тихий, хрипловатый, с сызранским выговором — она окала, как бурлак. — В завещании. Что вы теперь — мой. — Она помолчала. — Я не знаю, что с вами делать. У меня никогда не было кота. — Ещё пауза. — Вы что едите?

Тут я не выдержал.

— Сливки, — сказал я. — Из фарфорового блюдца. С золотым ободком. По воскресеньям — паштет из гусиной печёнки. Из французской лавки. Сплю на пуховой перине. Не раньше десяти утра. Не люблю шума, сквозняков, детей и собак. И я не «ваш». Я ничей. Я — Модест.

Марфа смотрела на меня.

И я вдруг понял, что она меня поняла. Каждое слово. Не «мяу» — а слова.

Она меня слышала.

— Сливок у меня нет, — сказала она тихо. — Блюдца с ободком — тоже. Паштета… — Она помолчала. — Я не знаю, что такое паштет. Перины нет. Есть сенник. Детей нет. Собак нет. — Ещё пауза. — Сквозняки — есть. Много. У меня изба на Затонной. Старая. Мамина.

Мы смотрели друг на друга.

— Тётенька написала, что вы мне нужнее, чем я думаю, — сказала Марфа. — Я не знаю, что это значит. — Она подняла корзину. Неловко. Корзина накренилась, я съехал на бок. — Простите. Я не умею.

— Это заметно, — сказал я.

Марфа посмотрела на меня. Потом — неожиданно — улыбнулась. Криво. Неумело. Одним уголком рта.

— Вы злой, — сказала она.

— Я честный, — сказал я.

— Тётенька говорила, что вы поёте, — сказала Марфа. — Частушки. Что вас вся губерния слушает.

— Говорила, — согласился я.

— Споёте мне? — спросила Марфа. — Когда-нибудь?

Я посмотрел на неё. На веснушки. На заплату на локте. На корзину, которую она держала вкривь и вкось.

— Когда-нибудь, — сказал я. — Может быть. Если заслужишь.

Пароход «Ласточка» дал гудок. Отходил через полчаса — обратно, вниз по Волге, в Сызрань.

Марфа поднялась по сходням. С корзиной. Со мной в корзине. Неловко, спотыкаясь, держа корзину то одной рукой, то другой.

Я смотрел на удаляющуюся Самару. На купол собора. На крыши Дворянской улицы. На пристань, где стояла Дуняша в чёрном и махала платком.

И думал: «Евпраксия Тихоновна. За что?»

Глава 2. «Ласточка»

Пароход до Сызрани шёл сутки.

Это были худшие сутки в моей жизни. До того момента. Потом были и хуже — но тогда я этого ещё не знал.

Во-первых, качка.

Волга в конце марта — это не Волга в июле. Это холодная, тёмная, злая река, по которой плывут льдины размером с купеческий дом, и маленький колёсный пароход лавирует между ними, кренясь то на один бок, то на другой. Корзину мою мотало из стороны в сторону. Меня — тоже. Я лежал на дне корзины, вцепившись когтями в прутья, и думал о сливках. О фарфоровом блюдце. О пуховой перине.

Во-вторых, Марфа.

Марфу укачало через полчаса после отхода. Она сидела на палубе, на свёрнутом канате, у борта, с моей корзиной на коленях, и была зелёная. Буквально зелёная. Как молодой огурец.

— Тебе плохо, — сказал я.

— Нет, — сказала Марфа. И перегнулась через борт.

Я отвернулся. Из деликатности.

— Ты когда-нибудь раньше на пароходе ездила? — спросил я, когда она отдышалась.

— Ездила, — сказала Марфа. — Сюда. Вчера. — Она вытерла рот рукавом. — Тоже тошнило.

— Зачем же ты поехала?

Марфа посмотрела на меня. Серые глаза — мокрые, красные от ветра.

— За вами, — сказала она. — Тётенька велела.

— Тётенька умерла.

— Ну и что, — сказала Марфа. — Велела же.

Я не нашёлся, что ответить.

В-третьих — люди.

На палубе было тесно. Мужики в тулупах, пахнущие луком и сивухой. Бабы с узлами и детьми. Купцы в енотовых шубах, курящие трубки. Монашки — две, в чёрном, с чётками. Солдат — один, на костыле, без ноги, возвращался из Севастополя, где был ранен ещё в пятьдесят пятом и шесть лет лежал по госпиталям.

И все они смотрели на Марфу.

Не на меня — на неё. Косо. Насмешливо. С любопытством. Худая, рыжая, конопатая девка в штопаном пальто, зелёная от качки, с корзиной, в которой сидит кот. Кот! Как барыня какая.

— Эй, рыжая, — сказал один из мужиков. Молодой, здоровый, с красной рожей. — Ты чего кота-то везёшь? Мышей ловить? У нас в Сызрани мыши — во! — Он показал руками размер небольшой собаки. — Твоего задушат.

Мужики заржали.

Марфа ничего не ответила. Опустила голову. Покраснела.

Я посмотрел на мужика. На его красную рожу. На кривые зубы. На засаленный тулуп.

И сочинил. Сразу. За секунду. Как всегда.

— «Эх, Сызрань, ты Сызрань, город славный,

У тебя есть парень, он у нас самый главный.

Рожа как свёкла, нос как калач,

Девки как увидят — сразу в плач».

Я пропел это. Громко. На всю палубу.

Мужики, разумеется, услышали «мяу». Громкое, переливчатое, музыкальное «мяу», но всё-таки «мяу».

Но Марфа услышала слова.

Она подняла голову. Посмотрела на меня. Огромными глазами.

А потом прыснула. В ладонь. Громко, неудержимо. Как ребёнок в церкви.

Мужик с красной рожей уставился на неё.