Противоденствие, стр. 36

– Сосунг! – пораженный Линдзи Носверт, с трудом стараясь сохранить самообладание. – Но это же отъявленный антиамериканизм!

– Йиххююххх, и ваша мамаша тоже Пинкертон.

– Ах вы, мелкий коммунистический —

– Вот бы знать, о чем они спорят, – пожаловался Рэндолф Сент-Космо никому в особенности. Быть может, в сей глухомани – ветру.

Однако сегодняшняя вечерняя пиротехника свелась в итоге не только к простому взрыванию. Пока одна за другой их яростные свечи оглушительно распускались над разрушенным вулканом, Майлз пригласил общество рассмотреть – в тонах неотложности, какие они редко от него слышали, – природу подъема ракеты, в особенности – то невидимое продолжение зримого следа после того, как выгорает ракетное топливо, однако не успеет еще запальный фитиль поджечь сам фейерверк: это подразумевало мгновенье непрерывного движения вверх, в темном небе, линейный континуум точек незрим, но он там наличествует, сразу перед тем, как огни возникают сотнями —

– Хватит, хватит! – Дарби, комически хватаясь за свои уши, – звучит китайской грамотой!

– Они фейерверки и изобрели, – согласился Майлз, – но что это сообщает вам о траекториях ваших собственных судеб? Кто-нибудь ответит? Думайте, треплётчики, думайте!

Близился час великого эксперимента на другой стороне мира. С подветренной стороны разломанного вулкана собирались запахи не вполне кухонные, как будто некой продолжительной химической процедуре то и дело не удавалось предоставить недвусмысленный результат. Чихали и вспыхивали электроды, а громадные обмотки трансформаторов мучительно ныли едва ль не с человечьими интонациями, питаемые электрическими генераторами, пар к коим подводился от местных горячих источников. Передающие и принимающие антенны для беспроводного оборудования протянули вверх по склонам горнитоса, и установилась связь, пока, почти точно на противоположном краю Земли наблюдательный штат Собратьев Случая ожидал в защищенной от непогоды хижине на вершине пика Пайка, хотя верования касаемо природы странной этой сцепки различались: огибал ли сигнал планету или проходил сквозь нее, или же линейный набег тут вообще ни при чем, а все на самом деле происходит одновременно в каждой части цепи?

К тому времени как «Беспокойство» готово было вновь сняться в небо, разногласия о носовой фигуре разрешились полюбовно – ребята сошлись на компромиссе: задрапированной персонажице, быть может скорее материнской, нежели эротической, – извинениями обменялись, повторили их, со временем, утомительно развернуто, на каковые повторенья потребовались новые извинения, и все рабочие дни пропитались небесной неукоснительностью этикета. Немного погодя ребята стали постепенно рассматривать сей эпизод так же, как иные могут вспоминать время болезни – или же юношескую незрелость. Для напоминания о чем у них и имелся Линдзи Носверт: дескать подобные трудности всегда возникали не просто так – а именно, дабы предоставить назидательные уроки.

– Типа чего? – усмехнулся Дарби, – «будьте любезны»?

– Всегда подразумевалось – не так ясно кем, – что мы будем выше подобного поведения, – угрюмо заявил «С. П. К.». – Буквально выше. Такие дрязги, возможно, – для наземных людей, но не для нас.

– Ой, не знаю, мне как-то даже понравилось, – произнес Дарби.

– Невзирая на что, мы должны неизменно стремиться к тому, чтобы свести к минимуму загрязнение мирским, – провозгласил Линдзи.

Каждый по-своему согласился.

– Едва-едва пронесло нас, ребята, – сказал Рэндолф Сент-Космо.

– Давайте разработаем протоколы, – прибавил Цып Противолет, – дабы избежать повторения.

– Глоймбругниц сыдфасп, – рьяно кивнул Майлз.

Удивительно ль поэтому, что, когда случай действительно подвернулся, как тому суждено было вскорости случиться, ребята бездумно воспользовались случаем превзойти «мирское» – даже ценою предательства своей организации, своей страны, даже самого человечества?

Приказы поступили с обычным отсутствием церемоний или даже обычной любезности – посредством Устричного Рагу, по традиции приготовляемого каждый четверг как Plat du Jour [48] Майлзом Сплошаллом, кой в то утро задолго до восхода посетил рынок моллюсков в многолюдных узких улочках старого города в Сурабае, Восточная Ява, где ребята наслаждались несколькими днями схода наземь. Там к Майлзу обратился господин японского происхождения и необычайной убедительности, который продал ему – по замечательно, как это действительно казалось, привлекательной цене – два ведра, наполненных тем, что он неоднократно описал как «Особая Японская Устрица», причем то были в действительности единственные произнесенные им слова на английском, каковые Майлз впоследствии за ним припоминал. Об этом Майлз больше и не думал – пока полуденную трапезу не прервал отчаянный вопль Линдзи Носверта, за коим последовали полминуты нехарактерных непристойностей. На столовском подносе перед ним, куда он только что энергично вытолкнул ее изо рта, лежала жемчужина довольно-таки незаурядных размеров и свечения, коя, казалось, и вправду тлеет изнутри, что ребята, сгрудившись вокруг нее, тут же признали как депешу от Высшей Иерархии Собратьев Случая.

– Полагаю, вам не случилось раздобыть имя или адрес этого торговца устрицами, – сказал Рэндолф Сент-Космо.

– Только вот что. – Майлз извлек маленькую визитную карточку, покрытую текстом на японском, каковой, к сожалению, никто из ребят так и не научился разбирать.

– Страсть как полезно, – фыркнул Дарби Сосунг. – Но, шмяк его, мы теперь уже все знаем эту историю.

Цып Противолет уже извлек из складского рундука причудливое с виду оптическое приспособление из призм, линз, ламп Нернста и регулировочных винтов, в соответствующее углубление коего теперь и поместил бережно жемчужину. Линдзи, все еще держась за челюсть в стоматологическом неудобстве своем, и обиженно бормоча, опустил жалюзи обеденного салона против тропического полудня, и ребята направили свое внимание на отражающий экран, установленный у одной переборки, где чуть погодя, как фотографическое изображение, проступающее из своего раствора, начало возникать печатное сообщение.

Посредством крайне секретного технического процесса, разработанного в Японии примерно в то же время, когда д-р Микимото производил свои первые искусственно выращенные жемчужины, частички первоначального арагонита – составлявшие перламутровые слои жемчужины – посредством «индуцированного параморфизма», как процесс этот был известен искусным сыновьям Ниппон, там и сям выборочно менялся на иную форму карбоната кальция – а именно, превращался в микроскопические кристаллы двоякопреломляющего кальцита, известного под названием исландский шпат. Проходя сквозь этот минерал, обычный свет распадался на два отдельных луча, называемые «обыкновенный» и «необыкновенный», – свойство, которое японские ученые затем исследовали, дабы затем создать дополнительный канал оптической связи, где бы в слоистой структуре жемчужины ни возникал какой-нибудь из тысяч крохотных, хитро размещенных кристалликов. При освещении определенным способом, и если причудливо отраженный свет проецировался на подходящую поверхность, из любой таким способом модифицированной жемчужины тем самым можно было добыть сообщение.

Для чертовски даровитого восточного ума лишь тривиальным шажком было счесть сие параморфическое шифрование с процессом Микимото, коим любая устрица на ежедневных мировых рынках внезапно становилась возможным носителем тайной информации. Если преобразованные таким манером жемчужины далее вправлялись в ювелирные изделия, рассуждали изобретательные ниппонцы, шеи и мочки ушей богатых женщин на промышленном Западе могут предоставить среду даже менее щадящую, нежели море, в чей грубый поток депеши томления или призывы на помощь, запечатанные в бутылки, по-прежнему бросают – и бросают в нем навеки. Какое избавленье от безграничного коварства жемчужин, какие жертвоприношенья по обету взамен оказались бы возможны?