Противоденствие, стр. 35

– Занимательно, – сказал Цып. – Где-то столько же, по моим прикидкам, составляет население Св. Маска.

И всего лишь через несколько часов после того, как оставили эти расхристанные осколки во вновь подтвержденной пустоте моря, увидели они на горизонте вулкан, темный и гибельный, каковой и был их местом назначения. Задание им дали наблюдать, что будет происходить в точке Земли, противоположной Колорадским Родникам, в то время, когда д-р Тесла станет проводить там свои эксперименты. Службы Снабжения Собратьев Случая – никогда не под сомнением, всегда вовремя, – обеспечили их дорогостоящим комплектом электрической аппаратуры, отражающей всё в пределах нынешнего уровня технического знания, без счет-фактуры доставленной тружениками Востока, строем топавшими на лагерную стоянку и с нее, смена за сменой, под зачастую вполне ошеломляющими ношами. Вскоре все вокруг стало усеяно поддонами и гвоздями из вскрытых ящиков. Там и сям носило тростниковый мусор, толщиной до лодыжки, клоками выпадавший из шляп кули. Вредители, занесенные на берег вместе с грузом, иногда аж из самой Калифорнии, разбегались и часто обретали себе дома на склонах вулкана, а в лагерь наведывались лишь камбузными рейдами поздно ночью.

Наконец со стивидорными работами покончено, разъезжие рабочие бригады безмолвно увезли на веслах на судно без флага, стоявшее на якоре у берега, дабы их телесно приспособили где-нибудь еще в том же полушарии. Вероятнее всего – в Южной Африке. Оставивши ребят тесно сбившимися, под зловонно сочившимся вулканом, что высился поблизости на тысячу футов над головой, на пляже, столь пылко освещенном солнцем, что выглядел почти бесцветным, слепота в сердцевине алмаза, кто ж ее знает, а океанские волны громоздились, накатывая одна за одной, прибывая размеренно, словно дыханье какого-то местного бога. Никому поначалу не находилось что сказать, даже если б возможно было что-либо расслышать поверх канонады прибоя.

Трапезы в последнее время бывали чреваты политической неустойчивостью – ввиду непрекращающихся разногласий из-за выбора новой носовой фигуры для корабля. Предыдущую, изображавшую голову президента Маккинли, серьезно повредило в непреднамеренном столкновении с чикагским небоскребом, которого, насколько кто-либо из ребят знал, накануне днем там не было.

Цып Противолет и Дарби Сосунг продавливали нагую женщину,

– И-и чем пышней, тем лучше! – как того требовал Дарби на каждом их сборище ad hoc по этому вопросу, отчего на устах Линдзи Носверта набрякало порицанье, к сему времени едва ль не раздумчивое —

– Сосунг, Сосунг… ваш список взысканий растет с обескураживающе головокружительным ускореньем.

– И все они до единого – просто ятая бортовая политика, – попенял Дарби, покрасневши и нахмурившись.

Поскольку голос у него изменился, его чарующе непокорный тон, некогда сносный, помрачнел до чего-то пообдуманней и – до этой степени – тревожнее. Некогда бодрый маскотт сместился от политической невинности через краткий период подростковой неуверенности к такому недоверию к власти, что подступало к самим отрогам Нигилизма. Сослуживцы его, даже Цып Противолет, на чье чувство юмора всегда можно было положиться, ныне продолжительно размышляли, прежде чем изречь самую обыденную шутку в поле слышимости Сосунга, паче чаяния он обидится.

В вопросе выбора носовой фигуры Рэндолф Сент-Космо продолжал выдвигать Национальную Птицу – как выбор безопасный и патриотичный. Что же касалось Майлза Сплошалла, то ему было безразлично, что представляет собой носовая фигура, лишь бы это было что-нибудь съедобное – а Линдзи, как бы оскорбленный мирскою природой выбираемого, как обычно, настаивал на чистой абстракции —

– Один из Платоновых полиэдров, быть может.

– Этот мужлан, – хмыкал Дарби, – никогда не вытаскивал свое «чучелко» ни для чего, только пописать, на что спорим!

– И спорить тут нечего! – презрительно фыркал Цып.

Разногласия из-за носовой фигуры, поначалу не глубже того, что могут диктовать различные декоративные вкусы, стали озлобленны и сложны, быстро достигши такой напряженности, что поразила их всех. «Взбрыкивали» старые обиды, находились предлоги обменяться толчками и, нередко, ударами. В районе расположения камбуза возникла табличка, набранная очень крупными «кларендонами» —

Тем не менее они и дальше двигались в очереди и бормотали, украдкой добывали плюхи с палец толщиной из спаржевого мусса, Гумбо по-Креольски или репного пюре, всякий раз, когда полагали, будто Сержант Корабельной Полиции не смотрит, – не есть вообще-то, а исподтишка метать друг в друга, надеясь на ответ. Майлз Сплошалл, Судовой Интендант, смотрел на это в искреннем изумлении.

– Цумбледи бонгбонг, – поощрительно выкрикивал он, когда летала пища. – Вамбл, вамбл!

Скитаясь коридорами призрачного, Майлз уже начал все больше тревожить своих сослуживцев. Трапезы слишком уж часто выливались в проявление глубокой, даже смертельной неопределенности, в зависимости от того, куда в тот день Майлз наведывался в рассуждении добыть ингредиенты. Порой стряпня его бывала чистейшим cordon bleu [46], иногда была несъедобной из-за отклонений духа, чья полярность что ни день никогда не бывала вполне предсказуема. Не то чтоб Майлз преднамеренно старался портить суп или жечь мясные рулеты – настолько его заносило редко, он больше склонялся к упущеньям по забывчивости либо неверным прочтеньям количества и расчета времени.

– Если и существует необратимый процесс, то это стряпня! – наставлял его Офицер по Термодинамике Цып Противолет, имея в виду принести пользу, хоть неизбежно и в некоторой ажитации. – Нельзя разжарить индейку или отмешать назад неудавшуюся подливу – каждому рецепту присуще время, и пренебрегают им на собственный страх и риск.

Иногда Майлз отвечал:

– Спасибо, Цып, это мудрый совет… парни… вы так поразительно терпеливы со мной, и я постараюсь исправиться как только смогу, – и порой вскрикивал: – Ей-метатрели блибфлотского цепа! – неистово помавая поварским колпаком, а лицо его освещалось загадочной улыбкой.

Единственным едоком в этом обществе, кто никогда не страдал от разочарования, однако, был Пугнакс, чью диетическую привередливость Майлз, вне зависимости от своих настроений, неизменно уважал. Вместе с рядом человечьих предпочтений, куда включались винтажные «Шампани», рагу из водяной черепахи и спаржа-олландэз [47], Пугнакс настаивал, чтобы разные блюда ему подавали на разных тарелках, кои должны быть из костяного фарфора определенного возраста и удостоверенного происхождения, что придавало новую весомость выражению «чушь собачья».

В С. Ш. А. уже почти наступило Четвертое июля, а это значило, что сегодня ввечеру по инструкции и тут должно, хочешь не хочешь, состояться бортовое празднество.

– Свет и шум, лишь бы мы скакали дрессированными бабуинами, – мнение Дарби.

– Любой мало-мальски образованный человек, – возмутился Линдзи, – знает, что фейерверк Четвертого июля – патриотический символ достопримечательных эпизодов военного подрыва в истории нашей нации, полагаемого необходимым для поддержания целостности американской отчизны против угроз, выдвигаемых со всех сторон помраченно враждебным миром.

– Подрыв без цели, – провозгласил Майлз Сплошалл, – есть политика в ее чистейшей форме.

– Если не побережемся, – высказался Научный Офицер Противолет, – публика станет путать нас с Анархо-синдикалистами.

– Самое время, – буркнул Дарби. – Я считаю, сегодня вечером надо устроить салют в честь бомбы на Сенном рынке, будь она благословенна, поворотного пункта в американской истории и единственного способа, каким рабочий люд, может, и добьется честного к себе отношения в условиях этой жалкой экономической системы – посредством чудес химии!