Противоденствие, стр. 29

Хоть, возможно, пару лет время от времени на железной дороге Уэбб и видал по лучику дневного света, все вечно заканчивалось тем, что он снова оказывался в какой-нибудь дыре в какой-нибудь горе – откидывал породу, ставил крепи, что б ни перепадало. Свинцвилл, считавший себя баловнем самого Господа Бога, когда старую жилу заново открыли в 92-м, считай, прикончила Отмена, с Кридом то же самое – вдарило врасплох, нахер, сразу после гулянки длиной в неделю по случаю похорон Боба Форда. Железнодорожные поселки, Дуранго, Большой Разъезд [36], Монтроуз и прочие в сравнении были вполне косными, Уэбб в них помнил главным образом солнечный свет. В натуре Теллурида ж больше было эдакого выезда на развращенный курорт развлечений, чье электрическое освещение по ночам в крайности своей и беспощадной белизне порождало сном посеребренный негодяйский район безостановочного покера, эротических упражнений в лачугах на пустырях, китайских опийных притонов, от которых большинству китайцев в поселке хватало ума держаться подальше, безумных инородцев, вопящих на языках и склонных съезжать на лыжах с круч в темноте, на уме разрушенье.

После 1893-го – после того, как всю нацию так или иначе подвергли утомительным нравственным маневрам из-за отмены Серебряного Акта, кои завершились тем, что Золотой Стандарт вернул себе свою древнюю тиранию, – времена ненадолго настали медленные, и Уэбб с семьей много переезжал с места на место – на сколько-то в округ Уэрфано копать уголь, пока шерифом там еще был Эд Фарр до того, как его застрелили под Симарроном поездные налетчики, и Уэбб приходил, бывало, домой чернолицым и до того неузнаваемым, что детишки либо катались по полу от хохота, либо с воплями убегали. Позднее, в Монтроузе, все они жили в некой маленькой полу-палатке полу-сараюшке на пустыре за меблирашками, которые и сами-то были немногим лучше лачуги, Озёра помогала там по хозяйству, Риф и Фрэнк таскали из фургона мешки с картошкой, иногда выходили в третью смену судомоями или, когда лагеря золотодобытчиков принялись выбирать кое-какую слабину, возвращались в те или иные из горных разработок: Риф, пока не убрался из дому навсегда, чутка поработал в той же смене, что и отец его, подбирал куски руды, грузил их в вагонетки и толкал к лебедке, снова и снова. Когда Уэбб с мальчишками работали в разные смены, Майве не оставалось ничего, кроме круглосуточной работы: дюжинами пекла корнуэльские пирожки, чтоб они с собой брали в дыру – у корнуэльских жен в Джектауне научилась она вместе с мясом и картошкой закладывать туда яблочные дольки. А потом и еще чего-нибудь горячего – накормить каждого снова, когда снова подымутся голоднее медведей.

К тому времени, как Уэбб вырос от машиниста подъемника до забойщика и помощника штейгера, он был уже накоротке знаком с глубочайшей арканой динамита. Или держался так, будто знаком. Даже в свободное время любил он забавляться с этой жалкой дрянью, Майву это, к черту, с ума сводило, но, что б ни говорила она, никакого воздействия никогда это не оказывало, вечно он на каком-нибудь высокогорном лужке или на задах мусорной свалки, пригнувшись за камнем, а глаз блестит, как у лиса, дрожит, ждет, когда рванет какой-нибудь его взрыв. Решив, что они уже достаточно взрослые, он к этому делу и детей своих привлек одного за другим, каждый отнесся к нему по-своему. Нипочем не скажешь просто из наблюдений, конечно, кто из них вырастет и станет приличным бомбистом. Факт в том, что Уэбб не очень уверен был, хочет ли он, чтобы кто-то из них так глубоко в это погружался.

Риф говорил немного, но глаза у него стали щуриться так, что, видя это, учишься опасаться. Фрэнк был любопытнее – эдак как малолетний инженер, старался подорвать любой вид местности, куда ему удавалось завлечь Уэбба, лишь бы только посмотреть, есть ли у всего этого какое-нибудь общее правило. Когда настал черед малыша Кита, тот уже забрал себе в голову после карнавального представления в Олейте, где видел, как подорванный динамитом клоун выскакивал из взрыва как новенький, что взрывать кого угодно можно снова и снова, а худшее, что с ними при этом приключится, – легкое комическое беспокойство, поэтому после единственного урока он уже нацелился бежать и подрывать динамитом школьных учителей, сменных мастеров, лавочников, кому б ни случилось его обидеть в тот или иной день, и приходилось во всем блюсти лишнюю бдительность, чтоб не подпускать его к рядку личных взрывных сараев Уэбба. Озера же, благословенно будь ее сердечко, не корчила рожиц, не затыкала уши, не вздыхала от скуки – в общем, не делала ничего такого, что в ней подозревали бы мальчишки. Процесс она уловила сразу, в первый же раз вызвав прекрасную взрывную волну большого радиуса, которая произвела несколько тонн траппа… возможно, чуточку улыбаясь при этом самой себе, как ей это теперь стало свойственно.

Вопрос о том, чему ему следует присягать – в отличие от того, чему он «присягал» – на верность, не давал Уэббу покоя добрую часть его жизни после «Бильярдного Салуна Коротышки» в Увечном, и с ним он, вообще-то, так и не разобрался. Будь у него лишь простая роскошь времени, может, не делать ничего, а забросить ноги на деревянный поручень какой-нибудь веранды, скрутить сигаретку, попялиться на горки, пусть по нему проскальзывают ветерки – еще б, – но в нынешних условиях он так и не увидел ни минутки, которая бы не принадлежала кому-нибудь другому. Любое рассужденье на темы поглубже – вроде того, куда и дальше колотить, что́ отпустить, сколько он кому должен, – нужно было производить на бегу, с людьми, которые, как он надеялся, его никому не сдадут.

– Иногда сам даже не знаю, не лучше ли мне будет безо всех этих семейных обязательств, – признался он однажды преподобному Моху, который, пусть и не располагал властью отпускать грехи своей пастве динамитчиков, компенсировал это бездонным аппетитом к выслушиванию жалоб. – Просто работать сольно, – пробурчал Уэбб, – чтоб посвободней двигаться.

– Может, и нет. – И преп изложил свою теорию и практику сопротивления власти. – Живешь вообще какой угодно тайной жизнью, и за тобой рано или поздно явятся. Одиночек они терпеть не могут. Нюхом их чуют. Лучшая маскировка – никакой маскировки. Ты должен принадлежать этому повседневному миру – быть в нем, его частью. Такого, как ты, – с женой, детьми, – заподозрят последним, такому есть что терять, столько неисправимости никакому неисправимому не хватит, считают они, никому неохота рисковать и все это терять.

– Ну, в этом они правы, неохота.

Он пожал плечами.

– Тогда лучше быть тем, чем кажешься, не больше.

– Но я ж не могу просто —

Преп, кто едва ли вообще когда улыбался, сейчас был вполне готов.

– Нет, не можешь. – Кивнул. – И Боже тебя благослови за это, классовый брат.

– Тогда подсказал бы, где мне спать?

– Спать? Это когда спишь. Больше тебя ничего не волнует?

– Лишь бы не стало известно, где меня можно будет застать, – уверен, мне надежная скатка где-нибудь понадобится.

– Где-нибудь втайне. Но вот опять это слово: у тебя не может быть много этих самых тайн, ну, если стараешься выглядеть нормальным.

И все ж Нормальный Мир Колорадо – насколько он надежен, чтоб можно было на него полагаться, когда смерть тут за каждым углом, когда все может исчезнуть, не успеешь дух перевести – быстро, как под лавиной? Не то чтобы препу хотелось Небес – он был бы доволен чем-то, где людей не нужно натравливать друг на друга, как собак в собачьем бою, ради уничтожающих легкие работ, в лучшем случае оплачивавшихся $3-благословенными-.50-ю в день, – там должен быть прожиточный минимум и хоть какое-то право на выступления, потому что в одиночку человек – мул, падающий на краю горной тропы жизни: его либо раздавят, либо пинком скинут в пустоту.

Выяснилось, что преп – еще одна жертва Восстания.

– Значит, вот как мы снова отыскали наш милый утраченный Юг – возможно, не вполне то искупленье, какое имели в виду. Не старая плантация, а на сей раз скорее серебряный рудник – и рабами-неграми оказались мы сами. Хозяева поняли, что могут урабатывать нас точно так же, если уж на то пошло, щадя еще меньше, они высмеивали и боялись нас так же, как наши поступали с рабами поколение назад, – а большая разница в том, что случись нам сбежать, они, к черту, уж точно не вышлют за нами погоню, никаких законов о беглецах для них, просто скажут: прекрасно, скатертью дорожка, найдутся такие же, а платить им за работу можно будет меньше…