Противоденствие, стр. 27

– Считаешь, они для рабочих слишком сильны?

На что глаза Вейкко бледнели и освещались изнутри, голос доносился из обильной и нечесаной бороды, коя даже в его дни поспокойнее намекала на безумный фанатизм.

– Мы – их сила, без нас они импотенты, мы – это они, – и тому подобное. Уэбб уже понимал, что если держаться тишком и просто выжидать, такие приступы оканчивались, и вскорости финн уже возвращался к себе обычному, флегматичному как всегда, и компанейски тянулся к водке.

В тот миг, однако, Уэбб заметил, что Вейкко сидел и сам себе перечитывал и перечитывал поблекшую открытку из Финляндии, на лице его озабоченность, а вокруг глаз собирался медленный румянец.

– Гляди. Тут не настоящие марки, – произнес Вейкко. – Это картинки марок. Русские уже не разрешают финские марки, мы вынуждены пользоваться русскими. А эти штемпели? Тоже не настоящие. Картинки штемпелей. Вот этот день – четырнадцатое августа 1900 года – был последним, когда нам позволялось клеить наши собственные марки на заграничную почту.

– Так это открытка с изображением того, как выглядела открытка до русских. «Minneskort» это и значит?

– Карточка памяти. Память о памяти. – То была открытка от его сестры, оставшейся в Финляндии. – Ничего особенного. Цензура вычеркивает все. Ничего такого, от чего у кого-то могут быть неприятности. Семейные новости. Моей чокнутой семейки. – Он махнул Уэббу водочной флягой.

– Обожду.

– А я нет.

Вейкко, будучи тем сортом взрывника, кому нравится смотреть, как все происходит, прихватил дубовый ящичек с индуктором и большой моток провода, а Уэбб, человек осмотрительней, предпочитавший убраться с места действия подальше, больше склонялся к «Ингерсоллу» за два доллара или методу задержки времени. Мишенью их был железнодорожный мост через небольшой каньон на подъездной ветке между магистралью и Релампагос, горняцким поселком к северо-востоку от Сребротона [34]. Довольно незамысловатый, четыре деревянные рамные опоры поддерживают несколько железных ферм Финка. Уэбб и Вейкко ввязались в свой обычный спор, взорвать ли херовину сейчас или дождаться поезда.

– Сам же знаешь, какие хозяева, – сказал Вейкко, – сукиным детям лень лошадь оседлать, куда б ни ехали, садятся в поезд. Взорвем поезд – так, может, и их парочку прихватим.

– Не стану я сидеть там весь день и дожидаться какого-нибудь поезда, который, скорее всего, и вовсе не ходит, раз у нас трехдневный выходной.

– Aitisi nai poroja, – ответил Вейкко – любезность, давно уже ставшая привычной, означающая: «Твоя мать ебется с северными оленями».

Самым хитрым делом, как уже некоторое время казалось Уэббу, оказывалось выбирать мишени: и без того трудно даже попросту отыскать время, чтоб все это продумывать, под ежедневным бременем долга и каторжной работы – и, чаще, чем вам может подуматься, скорби. Господу ведомо, хозяева и управляющие шахт заслуживали того, чтоб их взрывать, вот только они уже выучились держать вокруг себя дополнительную охрану, – не то чтоб метить в их собственность, вроде фабрик и шахт, было мыслью сильно получше, ибо, с учетом корпоративной алчности, в таких местах работают обычно в три смены, и тот народ, какой в итоге скорее всего погибнет, будет горняками, включая детвору, что трудится там подручными и подсобными, – тот же народ, что гибнет, когда врывается армия. Не то чтоб какой-нибудь хозяин жизнь рабочих ставил во что-то дороже крысиной сранины, конечно, – если не считать того, что определял их как Невинные Жертвы, от чьего имени громилы в мундирах могли потом выходить и охотиться на Чудовищ, Совершивших Жуткое Деянье.

А еще хуже такое, что может сильно раздражать любого настоящего бомбиста: некоторые взрывы – по-настоящему самые смертоносные – в самом-то деле исходно устраивали не анархисты, а сами хозяева. Только представьте. Вот нитро, средство истины, применяется этой преступной сволочью, чтобы лгать. Черт. Когда Уэбб впервые увидел неопровержимые улики того, что так оно и происходит, – почувствовал, что сейчас расплачется как ребенок. Оттого, что мир так мало осведомлен в том, что́ ему на пользу.

Потому-то мишеней оставалось прискорбно мало, если не считать железной дороги. Вполне справедливо, в рассуждении Уэбба, ибо железная дорога всегда была врагом – уж не одно поколение. Фермеры, скотоводы, индейские охотники на бизонов, китайцы-рельсоукладчики, пассажиры в катастрофах, кем бы вы там ни были, – рано или поздно у вас с железной дорогой случалось что-нибудь скверное. За годы он достаточно проработал укладчиком пути в бригаде, чтоб хотя бы знать, куда закладывать заряды так, чтобы они принесли наибольшую пользу.

Они вытащили шнур и связали шашки вместе. Уэбб гораздо больше склонялся к желатину, который позволял хоть отчасти вылепить заряд и лучше направить взрыв, но это имело смысл, если погода прохладнее. Глядя в оба, чтоб не нарваться на змей, они пробрались вдоль балки, закладывая заряды в тенечек там, где могли, и заваливая их камнями и землей. День был тих, безветрен. Висел в вышине краснохвостый сарыч и, казалось, смотрел на них, отчего они попадали в ту же категорию, что и полевые грызуны. Что, в свою очередь, сарыча размещало в одной категории с управляющим шахты… Уэбб раздраженно потряс головой. Он не слишком-то собой восхищался, когда его сносило в эту сторону. Всегда от минуты к минуте, за шагом шаг, и он видел, как слишком уж много добрых братьев и сестер заканчивает в грязи или бездонной тьме какого-нибудь шахтного ствола – в расплату за невнимательность. Факт: знай он, чего оно стоит, всеобщую стоимость, размазанную по всей жизни, он иногда задавался вопросом, подписался бы вообще на такое когда-нибудь.

Траектория Уэбба к причастию тяжким трудом, который забрал всю его жизнь, началась прямо из середины Увечного Ручья, распускавшегося в те дни, будто цветок ядовитого восторга среди своих отвалов породы, вертепов, публичных салонов и игорных салунов. То было время в Увечном и Викторе, Свинцвилле и Криде, когда мужчины отыскивали путь к невзрываемым жилам собственных тайных натур, выучивали истинные имена желанья, каковые, если произнести их вслух, откроют путь сквозь горы ко всему, к чему тех мужчин не пускали. В ломаных и вскорости-прерванных снах, особенно под самую зарю, Уэбб оказывался стоящим на каком-то водоразделе, лицом на запад к некоему потоку обетованному, чему-то вроде ветра, чему-то вроде света, свободным от увечных надежд и тлетворного дыма к востоку отсюда – дыма, возможно, жертвенного, но не подымающегося к Небесам, а лишь висящего в аккурат так высоко, чтобы вдыхать его, чтоб от него тошнило и он прерывал бессчетные жизни, менял оттенок дневного света и лишал ходоков ночных тех звезд, которые те помнили по юности своей. Просыпался он навстречу дню и его ужасу. Тропа к тому высокому месту и светящейся обетованности не бежала через Увечный, хотя Увечным пришлось бы довольствоваться, раз надежды разъело в клочья, – виски ночь напролет, дочери рабов, подтасованные штоссы, дамы, работающие на линии.

Однажды ночью в «Бильярдном Салуне Коротышки» один игрок запустил шар с кия на разбив, быть может, чересчур уж рьяно, а оттяжки ему почти совсем и не придал, в треугольник сияющих шаров, которым случилось быть изготовленными из какой-то недавно запатентованной разновидности целлулоида. Как только по нему ударило, первый шар взорвался, начавши собою череду подобных взрывов по всему столу. Приняв их за стрельбу, несколько личностей из клиентуры схватились за пистолеты и начали, с некоторым отсутствием мысли, дополнять общую суматоху каждый по-своему.

– Хорошенькая подбивка, – еще услышали чей-то голос, пока шум не сделался слишком уж громок.

Уэбб, замерев от ужаса, медлил с тем, чтобы нырнуть в укрытие, пока все не закончилось, немного погодя осознав, что стоял он в помещении, полном летающего свинца, а в него ни разу не попали. Как такое может быть? Он очутился на улице, по которой брел без шляпы и в смятении, пока наконец не столкнулся с преподобным Мохом Гэтлином, спотыкавшимся вниз по длинной деревянной лестнице после временного пребывания в «Заоблачном пристанище Флёретты», а потому в сей миг не вполне искал себе неосведомленных душ, что не помешало Уэббу неостановимым потоком речи излить на препа все подробности своего чудесного избавленья.