Наследие (СИ), стр. 46

— Почему?

— Потому что в Новоисте самые милейшие люди держат самых лучших поваров. — Липкин усмехнулся. — А у лучших поваров бывают о-о-чень интересные приправы.

Он вышел. Маркус пропустил его и проводил взглядом до лестницы. Внизу хлопнула дверь и во дворе застучали колеса.

Глава 22

После встречи с Липкиным, Олег Федорович выпроводил нас из комнаты в обеденный зал таверны. Маркуса попросил остаться, чтобы никто в комнату не входил. Судя по тому, что он после того, как мы вышли поставил полог, предстоял разговор с кем-то важным. Ну а кто у нас такой важный, что важнее архимага? Ответ очевиден. Дед конечно.

Мы спустились на первый этаж и заняли облюбованный нами стол — у камина. Я распорядился подавать обед через двадцать минут, а сам мысленно раскладывал пасьянс из прошедших событий, не обращая внимания на шушуканье моих невест.

Минут через десять спустился Резников мрачнее тучи с Маркусом. Тяжело присел на стул около камина. Помолчал.

— Ну что, отрок. Есть желание съездить туда откуда ты сбежал весной?

Неожиданно.

Нет. Мысли посетить то место, в котором я провел два последние года меня посещали, раз уж случилась оказия вернуться в этот город. Не так чтобы я сильно хотел попасть в место, где моего предшественника гнобили, но интерес был, да.

— Почему бы и нет, Олег Федорович.

— Вот! Правильный настрой. И девиц своих бери — покажешь им откуда ты.

Я хмыкнул.

Подали обед. Подавальщицы быстро уставили стол яствами, от которых поневоле начинал выделяться желудочный сок и выделятся слюна во рту.

Перед нами поставили шесть приборов и когда я вопросительно посмотрел на Резникова тот только усмехнулся. Интрига исчезла буквально через пять минут, когда дверь на улицу открылась, впустив Скоробогатова.

Я, честно говоря, его сразу не узнал. Никакой брони, никакого лоска. Передо мной стоял рядовой городской житель Новоиста с окраин. Серый потрепанный зипун, темные портки с заплатой и разношенные сапоги. Вышибала попытался ему перекрыть дорогу, но был остановлен окриком Резникова.

Архимаг показал на свободный стул и наказующий сел.

Полчаса мы ели и хвалили поваров таверны.

— Значит, так, Андрей, — сказал Резников, намазывая на хлеб масло. Масло он намазывал толсто, в палец, и с явным удовольствием. — Твои люди сегодня остаются здесь, присматривать за домом. Есть у меня подозрение, что сегодня могут напасть.

— Есть что-то, что я должен знать? — Приподняв бровь Скоробогатов потягивая теплый морс из большой кружки.

— Ничего, кроме того, что тебе уже сказал Белоусов.

— Ясно, — кивнул наказующий. — А вы?

— А мы с отроком поедем в сиротский дом. Навестим, так сказать, родные пенаты. — Резников ухмыльнулся и откусил от бутерброда здоровенный кусок.

— Олег Фёдорович…

— Что?

— У меня строгий приказ охранять графа Демидова.

— Ты и будешь охранять, — кивнул головой архимаг. — Здесь. А в поездке его буду охранять я или ты сомневаешься в моих силах.

— Нет, но…

— Скоробогатов, никаких но. У меня и без того мало здесь надежных людей, чтобы распылять силы. Будете сидеть здесь и выполнять приказ. Ясно?

Наказующий мрачно кивнул.

— Демидов сам себя неплохо охраняет, ты бы видел, что он позавчера сделал с бароном. — усмехнулся Реников. — А ты бы видел, каким я был в его годы.

— Я читал, каким вы были в его годы, — буркнул Скоробогатов. — Мне хватило с лихвой.

Аня тихонько фыркнула в кружку с молоком. Наказующий недовольно покосился на неё.

Он достал из-за пазухи и положил на стол камешек. Обычный с виду, речной, серо-зелёный, гладкий, размером с голубиное яйцо. Только по одному боку, если приглядеться, шла тонкая белая жилка, и жилка эта едва заметно светилась.

— Артефакт-маячок, — заинтересованно сказала Мия. — Парный артефакт. Вторая половина, судя по фону, у него. Если раздавить этот, он почувствует направление и расстояние.

— Если что, — сказал Скоробогатов, — раздавите. Мы будем через четверть часа. Куда бы вы ни заехали.

Резников посмотрел на камешек, потом на Скоробогатова. Помолчал и убрал камешек в жилетный карман.

— Ладно, — сказал он. — Это возьму.

Наказующий допил, поставил кружку на стол и кивнув на прощание, вышел.

— А теперь ты, Маркус, — сказал Резников, не оборачиваясь, — остаёшься здесь ждать Липкина. Он придет к вечеру, и, если мы еще не приедем — примешь у него бумаги и устный доклад. Ясно?

Маркус обернулся ко мне. Я кивнул головой.

— Ясно.

Коляску нам дал хозяин таверны. Открытую, лёгкую, на высоких колёсах, со старым, но крепким кожаным верхом, сейчас откинутым. Запряжена она была парой гнедых. В кучерах сидел его племянник Прошка.

Ну, в предприимчивости Андрея я как-то не сомневался.

Прошка был лет двадцати, плечистый, курносый, в армяке и шапке с ушами. Говорил он мало, не вступая первым в разговор, правил хорошо — идеальный извозчик.

День разошелся. Туман сполз в низины, к реке, а над городом открылось небо, высокое, бледно-голубое, по-осеннему чистое и холодное. Солнце поднялось над крышами, неяркое, но тёплое. Последнее, наверное, тепло перед долгими осенними дождями.

И город был красивый. Я как-то раньше этого не замечал. Улицы выглядели чистыми, камни мостовой мокро блестели. По обе стороны тянулись клёны, высокие, старые, и почти все они горели: багряные, медные, жёлтые. Листья лежали на мостовой, на крышах, в лужах. Прошкины гнедые шли по ним, и под копытами шуршало и чавкало. Пахло палой листвой, дымом из труб, и чуть-чуть рекой. Здесь в отличие от Тира осень уже вступила в свои права.

— Как красиво, — сказала Аня тихо. Она сидела рядом со мной, напротив Резникова.

На рыночной площади торговали. Возы стояли рядами, с задранными оглоблями. На возах лежали горы капусты, тугой, белой, хрусткой даже на вид, а с ними красная морковь, свёкла, лук в связках. Огромные, бугристые, оранжевые тыквы. Яблоки в корзинах — красные, жёлтые, полосатые. Над всем этим стоял громкий гомон, торговки кричали, мужики торговались. Кто-то ругался из-за весов. Мальчишки шныряли между возами, искали где поживиться, а пёс у мясного ряда смотрел на висящие туши с тоской и надеждой. Но судя по упитанности собакена ему нередко дают обрезки.

Лена купила у торговки, не вылезая из коляски, кулёк каленых лесных орехов. Торговка, глядя на её простую дорожную одежду, обращалась к ней «милая» и «доченька» и насыпала с горкой. Лена расплатилась медью, и вид у неё при этом был очень довольный.

— Мне ещё никогда не насыпали с горкой, — восторженно сообщила она, раздавая орехи. — Ни разу в жизни.

Резников только хмыкнул с улыбкой.

За площадью улица пошла под уклон, к реке. Дома здесь стояли ниже и старше, с резными наличниками. Сады за заборами пустели, яблони стояли уже почти голые, только кое-где на верхних ветках висели забытые красные яблоки. Потом дома кончились, открылась набережная и я увидел гору.

Река обходила её полукольцом. Широкой, плавной, тёмной дугой, как подкова охватывает конское копыто. С трёх сторон вода, с четвёртой город. Гора поднималась прямо из реки, круто, тяжело, вся до самой вершины заросшая лесом. Лес, как и прежде, был дремучий и тёмный. Ели стояли чёрно-зелёной стеной, а среди них мазками горели дубы и клёны. Медь и золото в багрянце. Будто кто-то взял огромную кисть и наляпал по еловой черноте осенних красок, не заботясь о порядке.

А на самой вершине, над лесом, стоял замок.

Серый, каменный, тяжёлый. Четыре этажа, высокие узкие окна. По углам башни, с острыми крышами, крытыми тёмной черепицей. Стены поросли снизу плющом, и плющ сейчас был красный, тёмно-бордовый, как вино. Над крышами поднимались дымки из труб. Тонкие, прямые, в безветренном воздухе они стояли столбами.

Я смотрел на замок и пытался понять, что чувствую. Прислушивался к себе, как прислушиваются к больному зубу. Болит или нет? Вроде не болело.