Наследие (СИ), стр. 45

— А если банк откажется принять?

— Тогда вручу при свидетелях и составлю протокол об отказе. — Липкин расплылся в улыбке. — Шубин отнюдь не дурак. Ссориться с дворянским присутствием в открытую он не станет. Он станет тянуть время, а я ему тянуть не дам.

Он отодвинул в сторону один лист и взялся за следующий.

— Второе. Сразу после банка я еду к барону. Он сейчас лежит у себя на Садовой, под присмотром Егора Борисовича, и очень плохо себя чувствует. Мне сказали, что он не спал всю ночь и звал матушку. — Липкин произнес это без злорадства, просто как факт. — Я везу ему на подпись акт добровольной передачи имущества во исполнение дуэльного обязательства. Акт составлен так, что оспорить его потом нельзя. Если барон подпишет сегодня, отец его, когда приедет, сможет только скрипеть зубами.

— А если не подпишет?

— Подпишет, — хмыкнул Липкин. — Я скажу барону, что, если он откажется, дело пойдет в Дворянское собрание. С допросом свидетелей и с зачитыванием вот этого. — Он постучал пальцем по акту о поединке. — Дословно.

Лена тихо фыркнула.

— Третье, — продолжил Липкин. — Пай. С ним сложнее всего. Торговый дом — это не дом на Садовой, его в протокол не впишешь. Но у пайщика есть права. Одно из них записано в уставе любого торгового дома в Империи, по закону о торговых товариществах. — Он посмотрел на меня. — Пайщик, владеющий не менее чем четвертью долей, имеет право в любое время потребовать ревизии торговых книг. Всех книг, ваше сиятельство. Приходных, расходных, накладных, договорных. За любой срок и торговый дом обязан предоставить их в течение семи дней.

Резников медленно повернул голову от камина. Он ничего не сказал. Только посмотрел на Липкина долгим, тяжелым, очень внимательным взглядом. Липкин этот взгляд выдержал и даже не моргнул.

— Вот поэтому, — сказал стряпчий, — вам, ваше сиятельство, будут очень настойчиво предлагать этот пай продать. Сначала за семьдясят тысяч. Потом за сто. Потом, когда поймут, что не продадите, предлагать перестанут и тогда начнут что-то делать.

— Что? — спросила Аня.

Липкин посмотрел на нее и ничего не ответил. Аня все поняла и замолчала.

— Я бы на вашем месте, — сказал Липкин мне, — отправил в торговый дом официальное уведомление сегодня же. Через государственного стряпчего, с заверенной копией акта о поединке. Тогда никакой продажи задним числом, хоть за рубль, хоть за пятьдесят копеек, не выйдет! Нотариальная отметка о вручении стоит выше любой их бумаги. Пай будет ваш. А требовать ревизию или нет и когда, решите сами. — Он кашлянул. — С Олегом Федоровичем.

Я посмотрел на Резникова. Резников кивнул, едва заметно.

— Третий вариант, — сказал я.

— Я так и думал. — Липкин даже не изменился в лице, только принялся раскладывать на столе бумаги. — Тогда еще одно — имение. Там управляющий, некий Прохоров. Ворюга мелкий, но упорный. Воровал у отца, ворует у сына. Если его оставить, он будет воровать и у вас. Я бы рекомендовал ему дать расчет, назначить временного управляющего и отправить его в Ракитное завтра же, с бумагой от вас. У меня есть на примете человек — бывший офицер, грамотный, непьющий, крестьяне его боятся и уважают.

— А крестьяне как живут? — спросил я.

— Простите? — Липкин запнулся.

— Крестьяне. В Ракитном. Четыреста двенадцать душ. Как они живут? Сыты? Голодны? Больные есть? Школа есть? — Я перечислил вопросы.

— Школа, — повторил Липкин. Помолчал. — Ваше сиятельство, я двадцать шесть лет веду дела дворянских семей Новоиста. Меня ни разу, ни один клиент не спрашивал, есть ли в имении школа.

— Ну, а я спрашиваю.

— Школы нет. — Липкин пригладил волосы. — Живут… как живут. Скажу откровенно — плохо живут. Загорские три года подряд брали оброк за защиту вперед. В позапрошлую зиму в Ракитном было голодно и человек двадцать умерло, в основном старики и дети.

Я мысленно и грязно выругался. Посмотрел на девушек и извинился.

Черт возьми! Четыреста двенадцать человек. Живых людей! В том мире, откуда я пришел, людей не продавали и не проигрывали в карты или на дуэлях. Но здесь — да-а-а. Вчера, при свидетелях, четыреста двенадцать человек вместе с их небольшими хозяйствами перешли от одного хозяина к другому. Да, в этом мире не было крепостных, но была плата за защиту и покровительство.

— Вашего офицера, — сказал я, — отправляйте с бумагой от меня. Оброк в этом году не брать. Никакой. Пусть посмотрит, что там с хозяйствами местных и сколько надо на зиму зерна, чтобы никто не умер и напишет мне. Деньги я дам.

Липкин посмотрел на меня еще раз. Долго. Потом достал из портфеля чистый лист, макнул перо и принялся писать. Почерк у него был мелкий и ровный.

— Хорошо, ваше сиятельство, — сказал он, не поднимая головы. — Так и запишем.

Я поймал взгляд Ани. Она смотрела на меня так, что мне стало неловко.

— Остался последний вопрос, — сказал Липкин, дописав. — Самый неловкий — мой гонорар.

Жаба, которую только что придавило Ракитное, ожила и насторожилась. Насчет гонораров у нее было свое, очень твердое мнение.

— Я слушаю.

— Обычно за ввод во владение я беру пять долей от стоимости полученного имущества. — Липкин сказал это спокойно и без всякого стеснения. — Учитывая, что имущество здесь стоит, по самым скромным подсчетам, тысяч сто восемьдесят, не считая пая, а пай я оценить пока не берусь…

— Семен Маркович, — мягко сказал Резников от камина.

Липкин замолчал и посмотрел на Резникова. Резников смотрел на огонь и улыбался. Чуть-чуть.

— Три доли, — сказал Липкин. — Из уважения к Олегу Федоровичу.

— Договорились, — сказал я.

Подписывать пришлось долго.

Сначала доверенность: на право вести мои дела в Палате гражданского суда, в уездном дворянском присутствии, в банке, у стряпчего и вообще где угодно, где Липкину покажется нужным. Потом прошение о наложении запрещения на имущество. Потом уведомление в торговый дом «Кудрин и сыновья» о переходе тридцати долей. Потом бумагу для отставного офицера, Селиверстова Ивана Пахомовича, о назначении его временным управляющим имением Ракитное. В нее по моей просьбе Липкин вписал отдельной строкой: «оброка в нынешнем году не взимать». Потом расписку о гонораре. Потом еще что-то, я уже не вчитывался.

Вчитывалась Мия а я просто проводил глазами по тексту.

— Доверенность в порядке, — докладывала она, пока я водил глазами по строчкам. — Срок шесть месяцев, право продажи имущества не включено, право передоверия не включено. Это хорошо. Он не может перепродать твое имение кому-нибудь за твоей спиной. Прошение в порядке. Уведомление в порядке. Расписка…Тоже в порядке.

Я расписался. Перо скрипело, брызгало, один раз посадило кляксу прямо на слово «граф». Липкин, не моргнув, посыпал ее песком, стряхнул и сказал, что так даже лучше: сразу видно, что подпись подлинная, подделыватели клякс не ставят. Спорно конечно.

Для доверенности требовались два свидетеля -совершеннолетних, дееспособных и желательно дворянского звания. Резников расписался первым — быстро, мелко, неразборчиво, как расписываются люди, которые за жизнь подписали тысячи бумаг. Вторым позвали хозяина «Вороньей горы». Он тоже расписался, предварительно поговорив с Резниковым, и получив небольшой кошель с золотом, ушел низко кланяясь. Поверенный при этом демонстративно смотрел в окно.

Липкин сложил бумаги и достав из жилетного кармана часы, открыл, посмотрел.

— Два часа двадцать минут до закрытия банка, — сказал он и усмехнулся. — Успею с запасом. Если по дороге не прирежут в подворотне.

— А могут? — спросила Лена.

— Сегодня? — Липкин задумался. — Сегодня, барышня, вряд ли. Сегодня они еще надеются договориться. Резать начинают, когда понимают, что договориться не выйдет. Это, по моему опыту, обычно бывает дня через три-четыре.

Он поклонился Резникову и мне, но у двери обернулся.

— Еще одно, ваше сиятельство. Бесплатный совет. Ближайшие дни ешьте здесь, в трактире при таверне, и не принимайте приглашений на обед. Ни от кого. Даже от самых милейших людей.