Наследие (СИ), стр. 42

— Ваше сиятельство. Вы это… Вы поосторожней тут. В городе этом. Нехороший он. Я в нем тридцать лет торгую по осени. Нехороший. Все тут продается, все, и люди тоже.

— Я знаю, Фома, — сказал я. — Спасибо.

— Ну, прощевайте люди добрые!

Он тряхнул вожжами. Зорька вздохнула, переступила и потянула телегу. Скрипнуло новое колесо. Телега качнулась, выкатилась на середину двора, к воротам. Фома еще раз обернулся, помахал шапкой. Потом туман сомкнулся за ним, как вода, и вскоре затих даже скрип колес.

Мы постояли еще немного.

— Хороший старик, — сказала Лена.

— Хороший, — согласился я.

Громов приехал ровно в десять. Я посмотрел на часы, когда во дворе застучали колеса. Стрелка как раз встала на цифру. Военная выучка, сразу видно.

Туман к этому времени почти рассеялся. Остались только клочья в низинах и над речкой, а во дворе было уже ясно, пусть и серо. Полковник вылез из наемной карет, тяжело опираясь на трость. Одет он был не в мундир, как вчера, а в простой серый зипун, с поднятым воротником, и в такую же серую шляпу. Под мышкой у него была потертая кожаная папка, перетянутая ремешком.

Я встретил его на крыльце.

— Доброе утро, Аркадий Семенович.

— Доброе, граф. — Он оглядел двор, потом окна таверны, потом меня. — Как спалось после вчерашнего?

— Хорошо. — сказал я с улыбкой.

— Повезло вам. Я в ваши годы после первой серьезной схватки три ночи не спал. Все снилось. — Он помолчал. — Олег Федорович здесь?

А с чего он взял что это моя первая серьезная схватка?

— Здесь. Ждет наверху. Вы ведь не против?

— Против? — Громов впервые за все время улыбнулся. Улыбка была короткая и сухая. — Граф, я, честно говоря, на это и рассчитывал. Если бы вы не догадались его позвать, я бы сам попросил.

Мы поднялись наверх. По лестнице Громов шел медленно, переставляя больную ногу со ступеньки на ступеньку и держась за перила. Я не стал предлагать помощь. Такие люди помощь не любят.

Комната в которую заселился Резников была в конце коридора. Небольшая, но уютная. Камин, разожженный еще с утра. Широкий дубовый стол, исцарапанный и прожженный в нескольких местах, с бронзовой чернильницей. Четыре стула. И окно с частым переплетом, выходящее во двор.

Резников сидел у камина в кресле, которое хозяин таверны, видимо, специально для него притащил из своих покоев. Девушки сидели у стены, на лавке. Я спросил их еще за завтраком, хотят ли они присутствовать. Аня неуверенно пожала плечами. Лена сказала — «Конечно» и на этом вопрос был закрыт.

Маркус сел на стул у двери, снаружи, в коридоре. Положил меч на колени и сделал страшное лицо. Получалось это у него превосходно. Я видел, как служанка, шедшая по коридору с охапкой белья, развернулась и ушла обратно.

— Олег Федорович, — Громов наклонил голову.

— Аркадий Семенович. — Резников поднялся из кресла и пожал полковнику руку. — Давно не виделись.

— Восемь лет.

— Девять. В Ольгинске. Вы тогда еще без трости ходили.

— Без трости, — согласился Громов. — Но уже с трудом. — Он посмотрел на девушек, потом на меня. — Граф. Ваши невесты…

— Останутся, — сказал я. — Если вы не возражаете. Я им доверяю.

Громов задумался. Потом кивнул.

— Хорошо. Я вчера видел, как ваша светленькая невеста, — он посмотрел на Лену, — глядела на мэра, когда Загорский начал свою шутку. Она единственная за столом, кроме меня, смотрела туда, куда нужно. Такие глаза мне сейчас пригодятся.

Лена чуть покраснела, но выдержала его взгляд.

— Для начала, — сказал Резников, — маленькая предосторожность.

Он поднял руку и шевельнул пальцами. Воздух в комнате дрогнул, уплотнился и словно стал вязче. Звуки из двора, конское ржание, крики, скрип колодца, разом стали глухими и далекими, будто из-под воды, а потом и вовсе исчезли.

— Мия.

— Проверяю, — сказала Мия. — Подслушивающих конструктов в комнате нет. В стенах тоже.

Резников с интересом посмотрел на меня, и я кивнул.

— Ничего нет.

Архимаг довольно крякнул, а Громов посмотрел на меня с интересом.

— Вы умеете поверять нет ли подслушивающих заклинаний, граф?

— Немного.

— Тогда, может быть, вы знаете, что в бальном зале мэра…

— Знаю, — кивнул я. — В лепнине над окнами, в люстре и в часах на каминной полке уставлены артефакты.

Громов несколько секунд смотрел на меня молча. Потом медленно сел на стул, вытянув больную ногу.

— Я их три года искал, — сказал он наконец. — Про две знал, а остальные две нашел только в прошлом месяце. А вы за один вечер. — Он покачал головой. — Олег Федорович, где вы таких… учеников берете?

Намекал на то, что мы совсем не ученики?

Резников неопределенно повел плечами и промолчал.

Громов положил папку на стол. Развязывать ремешок не спешил. Посидел, глядя на нее, будто собираясь с мыслями. Потом поднял голову

Глава 20

Громов положил папку на стол. Расстегнул зипун, скинул его прямо на пол у двери и сел на стул. Напротив нас с Резниковым. С минуту собирался с мыслями, а потом неторопливо сказал:

— Олег Федорович! Я знаю откуда вы и кому служите. Ваши ученики, полагаю оттуда же и служат тому же. Поэтому я думаю, что могу говорить открыто.

Архимаг сложил руки у себя на животе и ждал продолжения.

— Я двадцать восемь лет на границе, — сказал Громов. — Восемнадцать из них на Юго-Восточной линии. Знаю там каждый форт, каждую заставу, каждый перевал и каждого, кто на них служит. Четыре года назад меня ранили, вот, — он похлопал по ноге, — и отправили в отставку. Предлагали место в столице, при Военной коллегии, но я отказался. Попросился в Новоист, в попечительский совет. Думал, хоть так буду полезен.

Он помолчал.

— Первые полгода я просто смотрел. Читал бумаги, ездил по заставам, разговаривал с людьми. Потом начал считать и когда досчитал, то, честно скажу, не поверил. Пересчитал. Потом еще раз и только на третий раз поверил.

Он наконец развязал ремешок, открыл папку и выложил на стол стопку листов. Исписанных мелким, аккуратным, почерком. С цифрами и пометками на полях.

— Гарнизоны Юго-Восточной линии получают меньше половины того, что им положено по росписи, — сказал Громов. — Провиант, фураж, дрова, соль, обмундирование. По бумагам все отгружено сполна. По факту — меньше половины. Остальное оседает в Новоисте и продается здесь же, на Торговой площади, или увозится вглубь Империи. Ремонт фортов, на который каждый год выделяются деньги, уже четвертый год идет только на бумаге. На Сторожевой стена третьего года обвалилась, так солдаты сами, своими руками, камни таскали. Жалованье задерживают на три месяца. А пока задерживают, солдатам охотно дают ссуды. Под проценты. Угадайте, чей банк.

— Мэра, — сказал я.

— Не самого мэра, его шурина. Но это, собственно, одно и то же. — Громов перевернул лист. — Еще «мертвые души». В отрядных списках, по моим подсчетам, числится на двести сорок человек больше, чем есть на самом деле. Двести сорок жалований в месяц и двести сорок комплектов обмундирования в год!

Резников взял лист, пробежал глазами. Лицо у него было окаменело и заходило желваками.

— Это мелочь, — сказал он тихо. — Аркадий Семенович, вы же понимаете, что это мелочь? Мерзкая, подлая, но мелочь. Воруют везде. На каждой границе, в каждом гарнизоне. Увы, но это факт. Это в природе человека. За это можно снять мэра и даже отправить его на каторгу. Но вы-то бы не пришли ко мне из-за этого. Вы бы просто написали в Коллегию.

— Я писал в Коллегию, — сказал Громов. — Трижды.

— И?

— Первое письмо вернули с пометкой «за недостаточностью доказательств». Второе пропало. Третье повез мой поверенный. Лично, в столицу, с приказом передать в собственные руки начальнику канцелярии Коллегии. Его нашли на следующий день после того, как я отдал ему бумаги. В канаве со сломанной шеей. Письма при нем не было.

В комнате стало очень тихо. Даже трескучий огонь в камине, кажется, притих.