Наследие (СИ), стр. 29

Я подошёл к окошку с надписью «Дворянские счета». За решёткой сидел молодой клерк, худой и с аккуратным пробором. Он поднял на меня глаза, оценил одежду и, судя по лицу, уже приготовился вежливо объяснить, что крестьянские вклады принимают в соседнем окошке.

— Граф Демидов Алексей Владимирович, — сказал я, не дав ему открыть рот. — Хотел бы узнать состояние своего счёта.

Клерк моргнул и посмотрел на мою руку.

— Простите… Как вы сказали? Демидов?

— Совершенно верно — Демидов. — Подтвердил я.

— Одну минуту, ваше сиятельство.

Он соскочил со стула и исчез в глубине помещения, за массивной дверью. Минута растянулась на пять. Я стоял у окошка и разглядывал резьбу на стойке. Виноградные лозы, листья, какие-то птицы. Хорошая работа и видно, что резчик не торопился, старательно делая свою работу.

Тяжелая дверь открылась, но вышел не клерк. Вышел мужчина лет пятидесяти, полный, в тёмном сюртуке с вышитыми на лацканах золотыми ключами. Лицо круглое, гладко выбритое, с маленькими внимательными глазами. За ним семенил клерк, прижимая к груди толстую папку.

— Ваше сиятельство, — мужчина поклонился. Не низко, раболебствуя, но и не формально. Ровно настолько, насколько полагается кланяться графу. — Позвольте представиться. Управляющий Новоистским отделением Императорского банка, Аркадий Семёнович Ленский. Прошу прощения за ожидание. Не каждый день, знаете ли…

Он замолчал на мгновение, заставив меня обдумать фразу, потом продолжил:

— Прошу, пройдёмте в кабинет. Такие вещи у окошка не обсуждают.

Какие такие вещи, хотелось спросить мне. Но я промолчал.

Кабинет управляющего оказался небольшим, но обставленным с той солидной скромностью, которая стоит дороже любой роскоши. Тяжёлый стол. Кожаные кресла. Шкаф с книгами в одинаковых переплётах. На стене портрет Императора в полный рост. Император смотрел с портрета куда-то поверх наших голов.

Мы сели. Девушки в кресла у стены, я напротив управляющего. Маркус остался стоять.

Ленский открыл папку, перебрал несколько листов и положил передо мной один из них. Плотная бумага, гербовая печать, подпись, которую я уже видел однажды и вряд ли когда-нибудь забуду.

— Распоряжение Его Императорского Величества, — сказал управляющий, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на благоговение. — Поступило к нам по магической почте десять дней назад, с подтверждением из столичного казначейства. Согласно распоряжению, на счёт рода Демидовых зачислено…

Он назвал сумму.

Я не сразу понял, что он сказал. Переспрашивать не стал. Просто взял бумагу и прочитал сам.

Сто пятьдесят тысяч золотом. Единовременно. В качестве «возмещения ущерба, причинённого роду». Плюс ежегодное содержание из казны в размере двенадцати тысяч, «до полного восстановления родовых владений». Плюс награда за задержание особо опасного преступника (я так понимаю речь шла о магистре-синоби) — сто тысяч золотом. Плюс, отдельной строкой, передача роду Демидовых прав на какие-то земли под Красноречьем, с названием, которое мне ни о чём не говорило.

Я перечитал. Потом ещё раз.

Для сравнения: Фома Евсеич, который вчера отдал стражнику пять медяков как плату за въезд, за всю жизнь, наверное, не держал в руках и десяти золотых. Потёмкин, сын рода с императорским разрешением на походы в мёртвые пустоши, не мог собрать денег даже на небольшой отряд. А я сидел в кожаном кресле и держал бумагу, которая делала меня одним из богатейших людей этого города. Не столицы, конечно, нет. Но с тем с которым нужно уже считаться — да.

Император сдержал слово и это было, если честно, тревожнее, чем если бы не сдержал. Потому что за такие деньги обычно чего-то хотят. Не сразу. Не напрямую. Но хотят. Я слишком долго жил в прошлой жизни, чтобы верить в бескорыстную щедрость тех, кто сидит на тронах. Деньги в таком количестве — это не подарок. Это поводок. Длинный, золотой, удобный. Но поводок.

Ладно. Разберёмся.

— Всё верно? — осторожно спросил Ленский, наблюдая за моим лицом.

— Всё верно, — сказал я и положил бумагу на стол. — Я хотел бы снять часть средств.

— Разумеется. Какую сумму желаете?

Я подумал.

Деньги нужны были на многое. На восстановление дома. На людей, которых придётся нанимать. На оружие и на снаряжение. На свадьбу, в конце концов. Две свадьбы. Или одну на двоих? Как здесь вообще такое делают? Надо будет спросить у кого-нибудь, кто разбирается. У Лены, наверное. Она точно знает.

Но всё это потом. В столице. А здесь, в Новоисте, мне нужно было немного от этой суммы.

— Шесть тысяч золотом, — сказал я. На пять пятьсот я сговорился с Барыгой, а остальное на дорожные расходы.

— Конечно. Сейчас все будет. — Он позвонил в колокольчик и когда зашел клерк, написал на бумаге сумму, расписался и отдал. — Чаю, кофе, пока ожидаете?

Я соблаговолил согласиться и минут двадцать пили предложенные напитки.

Клерк принёс небольшой окованный ларец. Ленский открыл его и выложил на стол два тяжелых, кожаных кошеля и артефакт в виде толстой пластинки.

— Извольте приложить палец, ваша милость!

Я приложил. Эта зараза кольнула меня и через мгновение издала хрустальный перезвон. Я так понимаю, подтвердив, что я это я.

Управляющий просиял.

— Распишитесь здесь, ваше сиятельство. И здесь. И вот тут, пожалуйста, оттиск вашего родового перстня.

Я расписался. Приложил печатку. Перстень вспыхнул бледным светом и оставил на бумаге чёткий рисунок, а потом медленно погас.

— Благодарю, — Ленский промокнул подписи и аккуратно сложил бумаги в папку. — Вам нужно что-нибудь еще?

— Спасибо, Аркадий Семёнович. Это все, что мне было нужно. Маркус, забери.

Маркус сгреб со стола кошели и мы, попрощавшись с управляющим, вышли на площадь.

Солнце стояло уже высоко. Мимо прокатилась коляска с гербом на дверце, и сидевшая в ней дама в шляпке, проводила нас ленивым взглядом. Торговки на углу продавали пирожки с капустой и горячий сбитень.

Сбитень мы не захотели и к горячим пирожкам купили кувшин квасу в лавке. Так и возвращались к лавке Барыги жуя вкуснейшую выпечку и запивая вкуснючим напитком.

После передачи денег старику, я решил, что время есть и предложил узнать все ли в порядке с Фомой.

Мы поймали извозчика и проехались до ворот, куда мы входили вчера вечером. Понятное дело, у ворот телеги старика не было, как и его самого.

— В разбойничьем приказе он, — сказал мне толстый стражник, что дежурил ночью, ловко спрятав полученную серебрушку. На вопросы «как и почему» он только пожал плечами.

Пришлось возвращаться почти в центр города.

— Вот это здание! — сказала Аня, когда возница понукая неторопливую кобылу свернул на следующую улицу. — Это разбойный приказ, а при нем тюремный дом.

Она указала на низкое каменное здание с широкой лестницей и двумя фонарями возле дверей. В отличие от соседних домов, оно почти не имело украшений. Толстые стены, узкие окна первого этажа, железные полосы на створках. Над входом висел городской знак, потемневший от дождей.

Справа под навесом стояла знакомая телега. На козлах никого не было. Лошадь, привязанная к кольцу в стене, уныло жевала остатки сена. Два ящика оставались на месте, остальные кто-то перенес внутрь двора. Дерюга была сброшена на землю и лежала в луже.

— Ну вот, — сказал я. — Я так и знал. Эх Фома Евсеич…

Лена посмотрела на телегу, потом на меня.

— Может, он просто дает показания?

— Со вчерашней ночи?

Она ничего не ответила.

У входа стоял молодой стражник. Нас он заметил заранее и даже успел подтянуть пояс, но дорогу заступил только мне.

— По какому делу?

— Граф Демидов. По поводу человека, доставленного ночью от западных ворот. Фома Евсеич из Михайловки. Он заявлял о нападении разбойников.

Стражник моргнул. Как ни странно, его не смутил мой вид, он смотрел только на родовой перстень и перстень мага.

— Вам к дежурному. Только дамам…

— Дамы со мной.