Песок Гарамантиды (СИ), стр. 29

— Старое ливийское, — подсказал Мирон. — Им метят амфоры и черепки. Я знаю десяток значков, чтобы не обсчитали. Остальное для меня тайна. Говорить будем на языке северных варваров. Его тут хорошо понимают.

— А латынь? — ревниво вскинулся Марк.

— Латынь понимают человека три, — хмыкнул Мирон. — И я не хочу с ними связываться.

— Обдурить не получится? — хохотнул Марк, и Мирон лишь виновато улыбнулся. Купеческое ремесло — оно такое.

Караван втянулся во двор рядом с воротами. Земля там утоптана до твёрдости камня, а вдоль стен тянулся навес на пальмовых стволах. Под ним на циновках сидели чиновники в белых рубахах. Марка словно кольнуло что-то.

— Хлопок? — тихо спросил он.

— Да, хозяин, — кивнул Мирон. — Его тут давно растят. Хлопок любит воду, но у них как-то получается. На обратный путь неплохо бы взять. Товар лёгкий, дорогой и не портится.

Слуги снимали с верблюдов вьюки и ставили рядами. Двое писцов-гарамантов вскрывали их, а старший — седой, с лицом, похожим на резную дубовую маску, называл число. Писец царапал железным стилом по черепку. Амфоры с маслом и вином считали поштучно, стеклянные кубки поднимали по одному и разглядывали на свет.

— Трещины высматривают, — объяснил Мирон. — За битое пошлину не берут. Они честные мужи. Считают, что это наш убыток.

— Какая пошлина? — спросил Марк

— Сороковая доля с того, что идёт на рынок. В Лептис Магна берут столько же. Но там нет колодца на каждой миле дороги. Здесь платят за воду, за пастбище и за то, что тебя не ограбят. Царь Бакур держит порядок.

Старший таможенник закончил счёт. Писец расколол черепок пополам о край плиты и отдал половину Мирону.

— Вот и всё, — Мирон спрятал осколок за пазуху. — На обратном пути заберут. Пока половинки не сойдутся, нас отсюда не выпустят. Таков закон.

Сороковую долю взяли натурой: четыре амфоры масла, бронзовые светильники, стопку алых плащей. Деньги тут не в ходу. Зачем они в пустыне? Только бабам на монисто.

— Царь уже знает, что вы здесь, — заявил писец. — Он приказал докладывать о каждом караване с севера. Сегодня торгуем, завтра торгуем, а на третий день, если ему будет угодно, он тебя примет.

— Если? — поднял бровь Марк.

— Если, — кивнул Мирон. — В Гараме дела делаются неспешно. Принять нас быстро — урон для царской чести. Поверь, три дня — это очень быстро. Видно, его гложет любопытство.

— Тут кузнец есть? — завертел Марк головой. — Мне бы доспехи починить.

— Найдем, — успокоил его Мирон. — В Гараме хорошие мастера.

Постоялый двор — на южной окраине города, ближе к колодцам. От Сирии до Атлантики строят одинаково. Глинобитный, одноэтажный дом с плоской крышей, на которой зачастую и спали, когда в комнатах становилось душно. Окон не было, наружу выходили глухие стены, а все двери вели в большой прямоугольный двор. Там, под пальмой темнел колодец. Марк заглянул туда. Вода стоит высоко, значит, не так-то и плохи в Гараме дела. Верблюдов увели в загон, сняв вьюки. Товар занесли в комнаты, рядом с которыми устроилась стража. От греха.

— Ужинать будете, господин? — умильно спросил владелец постоялого двора. Его звали Иддир.

— Все будут, — повел рукой Марк. Двор понемногу заполнялся людьми. Купцы, приказчики, погонщики, караванная стража. — Но я кормлю только своих. Во-он те почтенные мужи платят за себя сами.

— Римскую медь здесь не берут, — сказал вдруг торговец. — Посуду возьму. Или масло.

— Договорились, — кивнул Марк.

Ужин подали простой: ячменные лепёшки, каша из проса с жареной козлятиной, финики и пиво в глиняных кувшинах (1). Пиво оказалось мутным, кислым, но на удивление освежающим. Слегка похоже на перебродивший хлебный квас. Лев поморщился после первого глотка, но мужественно допил. Марк попробовал и тоже в восторг не пришел. На привычное пиво это пойло походило чуть менее, чем никак. Зато теперь он понял, почему египтяне пили его через трубочку. Комки липкой ячменной каши лезли в рот и заставляли отплевываться.

— Есть вино, — оскалился Иддир. — Из Оэи. Но за эту цену ты сможешь купить верблюда.

— Тогда давай пиво, — обреченно вздохнул Марк.

Они все вино продали быстро и почти без торга. Все его забрал посланник царя.

— Хороший выбор, — с серьезным лицом кивнул хозяин. — Римляне брезгуют пивом. Они привычны к вину. А нам тут и вода — драгоценность. Здесь вся вода царская. Мы просто носим вёдра.

На следующий день Марк проснулся с рассветом. Тут тоже вставали рано, чтобы днем подремать, укрывшись от лютой жары. Рынок раскинулся в двух кварталах от постоялого двора, прямо у городской стены. Это не форум с портиками, а огромный квадрат утоптанной земли в кольце глинобитных лавок, перед которыми ветерок трепал полотняные навесы. Торговали каменной солью, грязно-серыми брусками размером с хлеб. Торговали комками природной соды, которую, по словам Мирона, вовсю использовали стекловары Гарамы. Хлопковые ткани лежали стопками, ровно на одну одежду, финики стояли в плетёных корзинах, красная охра пересыпалась в мешочки.

У крепостной стены безучастно сидели несколько человек, связанных одной верёвкой. Чернокожие, курчавые. Их привели из-за песков. Они молчаливы, с тоскливыми пустыми глазами. Их сторожил купец с крепкой дубинкой.

— С юга пригнали, — тихо сказал Мирон. — В Риме их берут за хорошие деньги.

— Да, видел, — кивнул Марк. — Носилки сенатором таскают. Считается почетным.

Слуги Мирона разложили свой товар. Амфоры с маслом, синие, зеленые и алые ткани. Крашеная кожа, расписная посуда, медные украшения, бронзовые лампы…

Цену на привезенный товар Мирон поставил такую, что Марк даже зажмурился. Ну а с другой стороны… Походи по базару, найди дешевле. Караван тут один, и такого ни у кого больше нет. Поди еще провези груз через пески, схорони своих друзей, подыши пылью пустыни. Потому и стоит расписная глиняная чашка вдесятеро от того, что в Риме. Народ Гарамы подходил, узнавал цену и тут же отпрыгивал, словно увидев ядовитую змею. В сторону Мирона неслись проклятия. Но он не унывал, игнорируя робкие попытки сбить цену вполовину.

К вечеру народ убедился, что аттракциона бессмысленной щедрости не будет. К концу первого дня принесли кошель золотого песка. Седой купец, оставшийся крайне недовольным торгом, забрал целый ящик кувшинов, тарелок и чаш. А Марк бездумно насыпал на ладонь тяжелые желтоватые песчинки, из-за которых прошел половину обитаемого мира.

— Вот ты какой, песок Гарамантиды, — хмыкнул он. — Павел с руками оторвет. Переплавит и наделает колец и браслетов. Купит какая-нибудь матрона и будет носить, даже не понимая, какой кровью это золото далось.

Он повернулся к Мирону.

— А своей монеты у них нет?

— Нет, — ответил тот. — Римскую монету тут видали, но берут на вес, как металл. Она им без надобности. Тут по-своему платят. Смотри.

Золотые цепочки, плетённые в три и пять нитей, потемневшие от чужих рук. Рядом три пары серёг, браслеты и простые кольца.

— Золото? — зачарованно выдохнул Марк.

— Вес честный, я проверял, — кивнул Мирон. — Здесь всё золото уходит в украшения. Песок обычно не хранят, сразу идёт в тигель. Вещь легко везти, а в Риме продашь и получишь свои солиды. Минус то, что возьмёт ювелир за работу.

Марк быстро посчитал в уме. Ему везти песок выгодней. Что с изделия пошлину платить, что с сырья. Но если принесут кольцо или золотую проволоку, почему бы и не взять. Все равно цена — по весу металла.

— На обратный путь возьмем соль, финики и хлопок, хозяин, — сказал Мирон. — И рабов, если отдадут по сходной цене.

— Понятно, — поморщился Марк. — И рабов. Если по сходной цене…

На третий день за ними пришли двое воинов в длинных рубахах, с копьями и круглыми щитами из бычьей кожи. Старший что-то коротко сказал и ткнул в сторону верхнего города.

— Царь зовет, — поднялся Мирон. — Пойдем, хозяин. И ты, преосвященный, тоже с нами иди. Тут не Равенна, все по-простому. Только люди непростые, нужно думать, что говоришь.