На Берлин! (СИ), стр. 54

Ишханян снял с плеча заряд. Небольшой, в мешке, со шнуром. Опустил его на ремне вниз, на метр, к бойнице. Раскачал. Мешок качнулся, ушёл в щель бойницы. Ишханян поджёг шнур.

Потом он побежал по стене вбок. По отвесной кирпичной стене, держась за верёвку, отталкиваясь ногами, как маятник.

Бойница плюнула огнём и дымом. Из соседних двух бойниц огонь стих — немцы внутри, видимо, легли.

Ишханян добежал до угла, до ниши в кирпиче, и замер в ней.

Потом поднял руку и помахал. Нам. Сверху.

Верёвка держала.

Я опустил бинокль. Пальцы у меня были мокрые под рукавицей.

— Хорошо висит, — сказал Митька рядом.

— Иди к Жумабаеву, — сказал я. — Скажи — бойницы закрыты. Пусть бьёт.

Митька убежал вдоль края рва.

Жумабаев выкатил пушку на тридцать метров к воротам. Тридцать метров — это когда видно, как на железе ворот облупилась краска. Лёг к прицелу.

Первый снаряд ушёл в кирпич у верхнего крюка. Из стены брызнуло. Ворота дрогнули.

Второй — в нижний.

Третий — опять в верхний.

На пятом левая створка ворот перекосилась и отошла от стены. Между ней и кирпичом появилась чёрная щель в ладонь.

Ишханянские сапёры подбежали к воротам по рву, сунули в щель заряд.

Ворота вылетели внутрь на седьмой минуте.

Двор цитадели был огромный. Не двор — площадь. Плац, засыпанный кирпичом. По краям — казармы и казематы, многоэтажные, кирпичные, под землёй и над землёй. Посредине — обгорелые грузовики, перевёрнутая полевая кухня, воронки.

Мы вошли во двор к полудню.

Сразу пошло обычное. Казармы. Подвалы. Казематы. По двое, вдоль стен, гранату вперёд. Шестопалов со своими занимал всё, что прошли. Яценко ставил людей у каждого входа лицом назад. Огнемётчик, который остался на ногах, работал по казематам, которые не сдавались.

Бартош вёл отделение по южной казарме.

Он ничего не кричал. Он показывал рукой, и отделение шло туда, куда он показывал. Двери в казарме были железные, у каждого каземата — своя. Бартош ставил людей так же, как ставил Недоля: двоих у петель, одного — с гранатой. Сам вставал у косяка, на метр сбоку.

Я шёл с резервом за ними и смотрел. Мне там нечего было делать.

В середине дня в центральном корпусе южной стены загорелся каземат.

Огнемётчик пустил струю в бойницу. За бойницей, видимо, был склад — ящики, ветошь, бочки с чем-то. Внутри полыхнуло так, что из соседних продухов пошёл дым. Чёрный, густой, тяжёлый. Дым пошёл не наружу, а внутрь, по коридорам. Видимо, тяга в казематах шла к центру, к внутренним продухам.

В соседних казематах, по этому коридору, были наши.

Шестеро из второго взвода и Савин-второй. Они прошли коридор за полчаса до пожара, чистили дальние казематы. Теперь между ними и выходом был горящий каземат и коридор, полный дыма.

Шестопалов прибежал ко мне. Без каски, с чёрным лицом.

— Там мои. Шестеро. И ваш пулемётчик, второй номер. Коридор — метров сорок. Дым — не видно руки.

— Связь есть?

— Кричали. Отвечают. Кашляют. Выйти не могут. Говорят — не видно, куда.

Я подошёл к входу в коридор. Дым выходил из него медленно, тяжело, по верху арки, как из печи с плохой тягой. Пахло горелым маслом и резиной. Внизу, у самого пола, дым был реже. Сверху — сплошной.

Рядом со мной встал Кабаков. «Пилу» он уже отдал кому-то.

— Под потолком — угар, — сказал он, глядя в коридор. — У пола жить можно. Им бы лечь. Они стоят. Они в дыму стоят, вот и не видят. Глаза ест, дышать нечем — человек встаёт. Неправильно.

— Кричали им — лечь?

— Не поможет. Им не видно, куда ползти. Ползти — это если знаешь.

Он снял шапку. Сунул её за пазуху. Взял у Ерёмина флягу и вылил воду себе на голову, на шею, на ворот ватника. Расстегнул ватник, намочил портянку, которую вытащил из кармана, и обвязал ею рот и нос.

— Ты куда? — сказал я.

— Туда.

— Я пойду.

Кабаков посмотрел на меня поверх портянки.

— Вы двери знаете, товарищ старший лейтенант, — сказал он. — А там — не дверь. Там пар. Пар — мой.

Он лёг на пол у входа в коридор. Положил правую ладонь на стену. И пополз.

Через секунду его не стало видно. Был человек — и нет человека. Только по полу, у самой стены, сначала шуршало, потом перестало.

Я стоял у входа.

Митька стоял рядом и считал. Он не говорил вслух. Он шевелил губами, как Харитонов.

На второй минуте в дыму, далеко, закричали. Голос Кабакова. Громкий, банный, на весь коридор:

— Ложись! Все — ложись! Ко мне! На голос! Руку на сапог переднему! Держись за сапог и ползи! Кто отпустит — сам дурак!

Голоса закашляли в ответ. Что-то зашуршало, загремело.

Третья минута. Четвёртая.

На пятой минуте из дыма у самого пола показалась голова. Не Кабакова. Боец второго взвода, чёрный, с белыми глазами. За ним — второй, держась рукой за его сапог. Третий. Четвёртый. Пятый. Савин-второй.

Вострикова подхватывала их у входа по одному и оттаскивала в сторону, к стене, на снег.

Последним выполз новенький, Лукин, самый молодой во втором взводе. Он держался за сапог Савина-второго и, когда сапог исчез из-под руки, ещё секунду полз за ним по воздуху.

Кабакова не было.

— Где он? — крикнул я.

Лукин сидел на снегу, кашлял и плакал, не замечая, что плачет.

— Сзади… Он сзади был. Последним. Он нас вытолкал… и сказал… — Лукин закашлялся. — Сказал: банщик последним выходит. Пойду гляну, не остался ли кто на полке.

— Шестопалов!

Шестопалов стоял над своими и пересчитывал их пальцем, по головам.

— Шестеро, — сказал он. — Все. И Савин-второй.

Там никого не оставалось. Кабаков пошёл проверить.

Я шагнул к коридору.

В горящем каземате что-то рвануло. Глухо, тяжело, как будто в печи лопнул котёл. Из коридора выдохнуло горячим и чёрным, пламя на секунду высунулось из арки и втянулось обратно.

— Кабаков! — крикнул я в коридор.

Из коридора ответил только дым.

Я лёг на пол у входа. Сзади меня схватили за ноги — Круглов. Я пополз в дым. Круглов держал. Метра три. Потом пол стал горячий, как плита. Воздуха не было ни у пола, ни под потолком. Глаза резало так, что я их закрыл, и это ничего не изменило.

Круглов вытащил меня за ноги.

Пожар в каземате горел до вечера.

Кабакова вынесли ночью, когда огонь сел и коридор остыл настолько, что в нём можно было стоять. Он лежал у стены, в десяти шагах от выхода, лицом к выходу, с правой ладонью на стене. Он уже возвращался.

Класс мы нашли на другой день, в западном корпусе.

Дверь была дубовая, двустворчатая, с медными ручками и с табличкой. Табличку Грачёв прочитал: «Лекционный зал. Второй курс». Изнутри дверь была заперта и чем-то заставлена.

Ерёмин приложил ладонь.

— Тихо. Никого. Или спят. Или ждут.

Я снял с пояса подсумок. Дверных в нём оставалось два. Вынул правый заводской, сунул в карман, вложил дверной.

Правый — в верхнюю петлю.

Петля лопнула. Свинцовая пыль осела на паркет.

Второй дверной. Правый — в нижнюю.

Бартош плечом. Створка упала внутрь, на шкаф, которым её подперли.

Я вынул гильзу и вложил в правый заводской из кармана.

Внутри был класс.

Парты в три ряда, деревянные, с откидными крышками. Кафедра. На стене — портрет, который кто-то уже прострелил. Большая карта Европы, на которой красный карандаш отступал от Волги к Висле. Окон не было — каземат. Под потолком — две электрические лампы без тока.

На первой парте сидели двое курсантов. Без оружия. Винтовки стояли в углу. Курсанты подняли руки, не вставая из-за парты, как будто отвечали урок.

Грачёв их вывел.

На стене за кафедрой была классная доска. Чёрная, большая, на всю стену. На доске мелом была нарисована схема. Аккуратно, по линейке, с цифрами. Я узнал её сразу: это был двор цитадели. Казармы. Казематы. Ворота, в которые мы вошли. Стрелки. Кружки — пулемёты. Квадратики — огневые точки. И подписи мелким немецким почерком.