На Берлин! (СИ), стр. 52

В стене оставался последний ряд. Ерёмин поддел его ломом, и кирпичи вывалились наружу, внутрь котельной, мягко, в угольную пыль.

Из дыры пахнуло углём, остывшим шлаком и чужим потом.

Бартош выдал мне из ящика четыре патрона — на два пустых двойника, и ещё два — россыпью. В кармане стало четыре, в карманах ватника — три двойника. Ящик Синицын оставил наверху, у Яценко.

— Двери не бить, — сказал я Бартошу. — Здесь двери у них все свои.

— Дверь оставь ему, — сказал Недоля. — Пусть караулит.

Он сказал это себе. Это был его первый пункт.

Недоля лёг у дыры, послушал. Потом пролез в неё ногами вперёд, без звука. За ним — Остапчук. Потом Чумак, Дуров. Я пятым. Бартош — шестым.

Котельная была большая, тёмная, с двумя котлами, похожими на паровозы без колёс. Пол засыпан углём. У дальней стены, под низкой аркой, был ход дальше — дверной проём без двери, а за ним — темнота и голоса.

Голоса говорили по-немецки. Негромко, устало. Кто-то кашлял. Кто-то жаловался на ноги.

Недоля показал рукой: двое со мной к арке, остальные — у котлов.

Он и Остапчук пошли вдоль стены. Неслышно, по углю, вдоль котла. Я пошёл за ними, на шаг сзади. Дуров — у моего плеча.

У арки Недоля встал сбоку, в метре от проёма. Достал гранату. Посмотрел на меня.

Я кивнул.

Граната ушла в темноту катом, по полу. Голоса оборвались. Кто-то крикнул. Рвануло.

Недоля нырнул в арку боком, от косяка. Остапчук — за ним, по другой стене.

Я встал в проёме.

Помещение за аркой было угольным складом. В дальнем конце, у стены, на куче угля стоял немец с автоматом, прямо против меня, в четырёх шагах. Его осветило вспышкой гранаты, а потом — фонариком Дурова за моей спиной.

Правый.

Немец сел в уголь.

Рука Дурова легла на плечо.

Сквозь звон я видел, как Недоля и Остапчук идут вдоль стен. Как кто-то из немцев поднимает руки над кучей угля. Как Чумак, войдя следом, отбирает у него винтовку. Немцев в складе было пятеро. Двое лежали, трое стояли с поднятыми руками. Худые. Чёрные от угля. Один держал в поднятой руке ломоть хлеба — так и не успел положить.

Звон отступил. Я переломил обрез, вынул гильзу и вложил патрон из кармана.

— Шестопалов! — сказал я в дыру за спиной.

Шестопалов уже лез. За ним его люди. Он поставил двоих в котельной, двоих — у арки. Пленных повели назад, через ход, к Яценко.

Из угольного склада дальше вёл коридор.

Это был подвальный коридор под всем домом — длинный, узкий, низкий. По обе стороны — дощатые чуланы с решётчатыми дверцами, по одному на квартиру. В чуланах — банки, дрова, старые кресла, детские санки. Под потолком — трубы. В правой стене, почти под самым сводом, через каждые десять шагов — продушины. Окошки на улицу, в световые колодцы у тротуара, забранные решёткой. Через них в коридор падал серый свет. Наверху светало.

Коридор вёл к угловому дому. К тому, что стоял у самого рва.

— Тихо там, — сказал Остапчук. Он стоял у трубы, приложив ухо. — Сейчас тихо. Дальше, за поворотом, кто-то есть. Возятся.

Недоля посмотрел в коридор. Посмотрел на чуланы. Повернулся к Остапчуку.

— Чуланы — мои, — сказал он. — Твоё — вперёд, по трубе. Слушаешь. Я за тобой, смотрю двери. Каждую. Чумак — за мной, Дуров — за Чумаком. Товарищ старший лейтенант — сзади.

Он так распределял каждый раз. Себе брал то, что опаснее. Новичку — то, что он умел лучше всех. Это тоже был его пункт, только не записанный.

Пошли.

Остапчук двигался вдоль трубы, касаясь её пальцами. Недоля — за ним, чуть сбоку, заглядывая в каждый чулан через решётку дверцы. Стволом автомата открывал дверцы, где решётка была заставлена. Чумак — за ним, лицом вперёд, ППШ поверх их голов. Дуров — у правой стены. Я — у левой.

Первый чулан. Пусто. Второй. Дрова. Третий. Пусто.

Свет из продушин ложился на пол серыми квадратами. Мы проходили через квадраты один за другим, и тени от решёток ползли по нам и отпускали.

Четвёртый. Пятый. Банки на полках.

Остапчук остановился у шестого чулана. Прижал ухо к трубе. Поднял руку.

— Там. — Шёпотом. — За поворотом. Двое. Один шепчет. Близко.

Поворот был в десяти шагах. Впереди, на полу, в квадрате света из продушины, лежала тень решётки.

Недоля посмотрел на поворот. Потом на тень.

Тень была неправильная. В клетке решётки не хватало одной клетки. Её закрывало что-то тёмное, округлое, по ту сторону, снаружи. В световом колодце над продушиной.

Недоля схватил Остапчука за ворот и рванул назад и вбок, к стене чуланов. Сам остался на месте. Посреди коридора. В квадрате света.

Сверху, из продушины, ударила очередь.

Короткая. В упор, сверху вниз, через решётку. Пули выбили из пола кирпичную крошку. Недоля упал на бок, на чуланную дверцу, и дверца под ним проломилась.

Я уже стоял под продушиной. Решётка была в полутора метрах над моей головой. За решёткой, в колодце, было лицо. Молодое. Каска, сдвинутая назад. Ствол автомата в решётке.

Левый. Снизу вверх.

Лица в решётке не стало. С решётки посыпался снег.

Звон.

Рука на плече. Дуров. Он считал, держа одной рукой моё плечо, а второй — винтовку стволом на поворот коридора.

Из-за поворота никто не вышел.

Чумак дал туда очередь, длинную, по стене, на рикошет. Потом бросил гранату. Рвануло. Кто-то закричал по-немецки, тонко, и замолчал.

Остапчук сидел у стены чуланов, куда его отбросил Недоля. Смотрел на Недолю. Не вставал.

Звон держался. Я его не слушал. Я встал на колени рядом с Недолей.

Недоля лежал на боку, в обломках дверцы, лицом к стене чуланов. Пули вошли сверху, в плечо и под ключицу. Бинт на ухе сбился. Глаза у него были открыты, и смотрел он не на меня, а на Остапчука.

— Цел? — спросил Недоля.

Голоса его я не слышал. Я видел губы.

Остапчук кивнул.

— Тень, — сказал Недоля. — Смотри тень. Не дверь. Тень.

И перестал.

Дуров снял руку с моего плеча.

За поворотом лежали двое. Один был убит гранатой Чумака. Второй — ранен в ноги; он сидел у стены и держал руки поднятыми, хотя уже никто на него не смотрел.

Дальше коридор упирался в стену, а в стене был пролом. За проломом — подвал углового дома, большой, с колоннами. В нём сидело двадцать два немца. Они не стреляли. Когда Грачёв крикнул им через пролом, они вышли сами. Первым — фельдфебель с белой тряпкой, за ним остальные, по одному, нагнувшись под сводом пролома. Шинели. Каски. Лица — серые, как у людей, которые давно не видели света. У одного в руке была кружка, у другого — котелок. Котелок был пустой.

Курсанта из светового колодца вынесли наверх люди Шестопалова. Он был в шинели с серебряными шнурами, в каске. Лет семнадцати. Рядом с ним в колодце лежали ещё два автоматных магазина и обёртка от галет. Он лежал там с ночи. Ждал, пока внизу пойдут.

Выучен он был хорошо. Он ждал не дверь. Он ждал коридор.

Я перезарядил левый из кармана. В кармане осталось два.

Квартал был наш к полудню. До рва цитадели от углового дома было шестьдесят шагов открытого склона.

Недолю мы вынесли через угольный склад, через котельную, через пролом Ерёмина, через подвал нашего дома, наверх. Нёс Круглов. Остапчук шёл сзади и держал ремень его автомата.

Во дворе, на снегу, Круглов опустил его. Вострикова посмотрела, ничего не сказала и пошла к раненым.

Остапчук сел на корточки и расстегнул Недоле ворот. Достал из нагрудного кармана документы — книжку, комсомольский билет — и отдал Грачёву. Потом достал ещё одну бумажку. Сложенный вчетверо тетрадный листок. Развернул.

На листке были четыре пункта, карандашом, крупными буквами. Подписи не было. Внизу — черта.

Я знал эти пункты. Недоля написал их в Сталинграде, против лилового листа. Я читал их тогда через его плечо.

«1. Дверь оставь ему. Пусть караулит».

Остапчук прочитал первую строку, шевеля губами. Дальше читать не стал. Сложил листок по старым сгибам и посмотрел на меня.