На Берлин! (СИ), стр. 49

Двор был колодцем. Напротив — флигель, тоже пятиэтажный. Те, кто успел уйти из углового дома, скрылись там. В его окнах пока не было движения.

— Недоля! — сказал я. — Через двор, во флигель, пока не опомнились. Сейчас.

Недоля посмотрел на меня, потом во двор.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите, — сказал Шестопалов из-за спины.

Я обернулся.

— По наставлению, — сказал Шестопалов, — после захвата объекта подгруппа захвата не идёт дальше, пока подгруппа закрепления не заняла все помещения, включая подвал. Подвал мы ещё не прошли. У меня там двое у входа, и всё. А подвалы здесь, говорят, соединены. Если немцы в подвале — они ударят нам в спину, когда захват уйдёт через двор.

Он говорил это спокойно, как объясняют задачу у доски.

Я посмотрел во двор. В окнах флигеля всё ещё никто не показывался. Каждая минута работала на немцев. Я это знал.

И я знал, что он прав. Пункт был правильный. Я сам когда-то его писал.

— Давай, — сказал я. — Твои — в подвал. Недоля — ждать.

Шестопалов козырнул и побежал вниз.

Мы ждали. Недоля сидел на подоконнике и курил в рукав. Чумак смотрел на флигель и бормотал что-то про упущенный ветер.

Через десять минут внизу грохнуло.

Под нами, в подвале, ударили гранаты. Потом очереди. Много, разом. Потом крик по-немецки и снова очереди.

Через пять минут поднялся связной Шестопалова, весь в известковой пыли.

— Из соседнего подвала пришли. Через пролом в стене, его заранее сделали. Человек пятнадцать. Хотели нам в спину. Товарищ младший лейтенант их у входа встретил. Шестеро там лежат, четверо сдались, остальные ушли обратно. У нас двое раненых.

Я спустился в подвал.

Подвал был длинный, низкий, с кирпичными столбами. В дальней стене — пролом в соседний подвал, заложенный теперь ящиками. У пролома лежали немцы. Шестопалов стоял над ними с пистолетом и вытирал лоб.

— Как по наставлению, товарищ старший лейтенант, — сказал он. — Подгруппа закрепления заняла подвал. Противник контратаковал. Был встречен.

— Правильно, — сказал я.

— Хорошее наставление, — сказал Шестопалов. — Я говорил.

— Говорил.

Он так и не узнал, чьё оно.

Флигель мы брали уже без спешки, после обеда.

Немцы за это время опомнились. Они засели на лестнице флигеля, на втором и третьем этаже, забаррикадировав двери квартир. Лестница была узкая, крутая, с окном на каждой площадке. Недоля сунулся первым, и с площадки второго этажа в него бросили гранату. Недоля скатился вниз. Граната разорвалась на ступенях. Ему посекло ухо.

— Двери заперты, — сказал Недоля, зажимая ухо. — Дубовые. Они изнутри стреляют через дверь, на звук. И гранаты с площадки.

— Сколько квартир?

— По две на площадке. Мы видели — со второго стреляют из левой, с третьего из правой.

Я снял с пояса подсумок с дверными.

— Остальные — в подворотню. Дуров, Бартош, Харитонов — со мной.

Ротному по лестницам бегать не положено. Но открыть проход мог только мой инструмент.

Дуров встал за мной. Бартош — за Дуровым. Харитонов — на нижней ступеньке.

Я вынул из правого ствола заводской патрон, сунул в карман и вложил дверной. В левом остался заводской.

Поднимались вдоль стены, по краю ступеней, у самых перил. Там ступени не скрипели. На площадке между первым и вторым этажом я остановился. Над нами — площадка второго. Левая дверь. Дубовая, тёмная, с медной табличкой. Открывалась внутрь. Петли из подъезда не достать; замок — справа, в косяке.

Дуров смотрел наверх, на площадку третьего этажа.

Я поднялся на три ступеньки. Встал сбоку от левой двери, вплотную к стене. Приставил правый ствол к косяку напротив замка.

Правый. Косяк лопнул, но дверь удержалась.

За дверью закричали. Из-за двери ударила очередь. Пули прошили дуб там, где я стоял секунду назад, и ушли в стену лестницы.

Переломил. Вытряхнул гильзу. Второй дверной — в правый. На ладонь ниже первого пролома. Правый.

Бартош шагнул мимо меня и ударил дверь сапогом. Дверь распахнулась внутрь.

Прихожая. За прихожей — комната. В комнате двое. Один с автоматом — у двери, перезаряжал. Второй у окна с винтовкой.

Я шагнул в проём. Левый — в автоматчика. Три шага.

Второй у окна развернулся. Я переломил обрез. Гильзы вылетели. Двойник — в стволы. Патроны сели. Скобу — назад в карман. Закрыл.

Второй выстрелил. Пуля ударила в косяк над головой Бартоша.

Правый. Немец у окна упал на подоконник.

Звон. Рука Дурова на плече.

Сверху, с площадки третьего, кто-то бросил гранату. Она скатилась по ступеням до площадки второго, подпрыгнула и упала в пролёт между перилами. Мы легли за кирпичный простенок. Граната разорвалась внизу, на первом этаже; Харитонов успел отскочить в подворотню.

Звон ещё стоял в ушах, но я его уже не слушал. Я вышел на площадку. Над перилами третьего этажа, в четырёх шагах вверх по пролёту, свесился немец со второй гранатой в руке. Он выдёргивал шнур.

Левый. Немец перевалился через перила и упал в пролёт вместе с гранатой. Мы снова прижались к простенку. Граната разорвалась внизу, в пустом подъезде.

Дуров снова положил руку мне на плечо. Я переломил обрез, выбросил обе гильзы и вложил два патрона из кармана.

Третий этаж сдался сам. Когда я поднялся до площадки, правая дверь открылась изнутри. Из неё вышли четверо с поднятыми руками. Последним — унтер-офицер с бинтом на голове. Он посмотрел на обрез, потом на выбитую дверь этажом ниже.

Четвёртый, пятый этажи и чердак оказались пусты.

Харитонов снизу шевельнул губами и показал пальцами: четыре, два. Сорок два кадра. Это с лестницей. Его голоса я ещё не слышал.

— Вас ист дас? — спросил он у Грачёва, показывая на обрез. — Флинте?

— Инструмент, — сказал Грачёв.

Унтер-офицер не понял. Грачёв не стал объяснять.

К пятому февраля наш квартал был чистый. Город ещё гремел вокруг — севернее, ближе к цитадели. Нам дали два дня.

Кабаков ушёл утром первого из этих дней с Грачёвым и вернулся к обеду. Ничего не сказал. Только махнул рукой: за мной.

Баня была в трёх кварталах, в переулке у рынка. Длинное кирпичное здание с высокими окнами, над входом — немецкая надпись; под ней проступали закрашенные польские буквы. Внутри — вестибюль с кассой, раздевалка с деревянными шкафчиками, мыльная в белом кафеле. Медные краны вдоль стен. Каменные лавки. А за мыльной — парилка. Настоящая. С полками в три яруса, с каменкой, с деревянной шайкой на цепочке.

В котельной под баней стоял старый поляк-кочегар в кожаном фартуке. Котлы были целые. Уголь был. Кочегар всю осаду просидел в котельной, поддерживая огонь: если всё остановить, трубы перемёрзнут и полопаются.

— Старая баня, — перевёл Грачёв. — Говорит, при кайзере строили. При кайзере, при Пилсудском, при Гитлере — топил. И при нас будет.

— Скажи ему, — сказал Кабаков. — Скажи ему, что он человек.

Грачёв сказал. Кочегар кивнул, будто так и было.

Мылись три часа. По взводам, по отделениям. Мыло было — Синицын выдал из запасов, немецкое, в обёртках. Веники нашли в скобяной лавке по соседству — берёзовые, для подметания, сухие, без листьев. Кабаков замочил их в кипятке, и они ничего, держали пар.

Кабаков стоял в парилке у каменки, в одном полотенце на поясе, с кружкой с синим ободком в руке. Плескал на камни. Камни отвечали сухим, злым шипением, и пар уходил к потолку, а оттуда опускался на полки.

— Выше, — сказал он Митьке. — Выше лезь. Там жар.

Митька залез на третий полок, полежал, скатился вниз красный, как рак, и выбежал в мыльную под холодный кран.

Бартош лежал на втором полке, закрыв глаза, и Кабаков сам парил его — берёзовыми прутьями, ровно, с оттяжкой, как в Сталинграде, когда парить было нечем.

Чумак сидел на нижнем полке и пел «Раскинулось море широко». Голос у него был сильный, хриплый. Пар глушил его, и песня шла по бане, как по палубе в туман. Мылись и подпевали. Грачёв подпевал без слов: слов он не знал.