На Берлин! (СИ), стр. 46

— Считай.

Я переломил, вытряс, вставил, выдернул, закрыл. В рукавице.

Харитонов шевелил губами.

— Сорок кадров, товарищ старший лейтенант, — сказал он и вытаращил глаза. — Было сто двадцать. Стало сорок.

— В три раза быстрее, — сказал Фомичёв, который давно всё посчитал сам.

— Двойников сколько?

— Три. Больше латуни не было. — Он помолчал. — Это ещё не всё.

Утром Фомичёв устроил в сарае мастерскую.

На кирпичах стояла жестяная миска с расплавленным свинцом. Над ведром с водой Фомичёв держал дуршлаг, взятый на кухне у Мамедова. Через дуршлаг он лил свинец. Свинец падал в воду и застывал мелкой крупой, с шипением.

Остапчук сушил крупу на противне у печки. Митька толок в ступке воск.

Фомичёв взял шесть заводских патронов из ящика. Аккуратно, ножом, вскрыл завальцовку. Высыпал картечь в банку. Пыж оставил. Насыпал на пыж свинцовую крупу, смешанную с тёплым воском. Утрамбовал. Сверху — кружок картона. Завальцевал заново.

Потом взял гвоздь и на донышке каждой гильзы, рядом с капсюлем, нацарапал маленький прямоугольник.

— Это что? — спросил Митька.

— Дверь, — сказал Фомичёв. — Дымные — «Д». А эти, значит, — дверь.

Он выложил шесть патронов на верстак в ряд.

Синицын, который всё это время сидел рядом с «Учотом», открыл новую страницу.

«Инструмент шанцевый (патроны дверные) — 6 единиц. Изготовлен из патронов заводских — 6. Основание — двери».

— Какой инструмент? — сказал Харитонов, заглядывая ему через плечо. — Это патроны.

— Это инструмент. Ими не стреляют, а двери открывают. Лом — инструмент. Ключ — инструмент. Это — инструмент.

— Ими стреляют, — сказал Харитонов. — Из ружья. Порох, капсюль, пуля. Патрон.

— Пуля — крупа. Крупа — не пуля.

— Крупа в гильзе — пуля!

— А заводских тогда сколько? — спросил Синицын.

— Пятьдесят, — сказал Харитонов, глянув в свою тетрадь. — Плюс шесть дверных. Плюс шесть дымных. Плюс НЗ. Шестьдесят три. Со звёздочкой.

— Пятьдесят, — сказал Синицын. — И шесть дымных отдельной графой. И шесть единиц шанцевого инструмента. Тоже отдельной.

Фомичёв слушал их и улыбался. Шесть патронов лежали перед ним на верстаке, как шесть новых инструментов в новом ящике.

Вечером я поднялся на чердак дома лесника. Оттуда сквозь слуховое окно был виден форт.

В бинокль он казался ближе. Земляной вал под снегом, ровный, с аккуратными гранями. Над валом — кусты, тоже под снегом. Темнеющий провал рва. Из рва выступал капонир. Кирпичный, низкий, похожий на корабельную надстройку.

На капонире были амбразуры. Я начал их считать.

Одна. Две. Три. Четыре.

В Сталинграде я так же считал окна. Сидел на третьем этаже разбитого дома и считал окна в доме напротив. Сколько окон, столько возможных пулемётов. Сколько пулемётов, столько смертей, если ошибёшься.

Пять. Шесть.

Шесть амбразур на этом капонире. С другой стороны форта должен быть второй такой же. И ещё полукапониры по углам, и ворота, и казематы под валом.

Я досчитал до конца. Сложил. Опустил бинокль.

Внизу Митька ставил на патефон пластинку.

Глава 22

Бартош снарядил двойники ещё в темноте, при коптилке, в доме лесника.

Три латунные скобы, по два обычных патрона в каждой. Он вставлял патроны по одному, надавливал большим пальцем, пока пружинное гнездо не щёлкало, и подавал мне скобу. Я раскладывал их по карманам ватника: два двойника в левый, один в правый. Ещё два обычных патрона — россыпью, в нагрудный. Шесть дверных — отдельно, в подсумок на поясе, чтобы не перепутать в темноте. Прямоугольник на донышке ногтем не прочитаешь, а подсумок — прочитаешь.

Харитонов отдал ракетницу Митьке: сам он шёл с захватом, через ров, и ракетница там была ни к чему.

— Дымные не берёте? — спросил Фомичёв.

— Внутри не нужны.

— Внутри не нужны, — согласился он. — Внутри задохнётесь.

Двадцать восьмого января, в семь утра, мороз был за двадцать. Небо на востоке посерело. Форт лежал перед нами в четырёхстах метрах, белый, тихий, как сугроб правильной формы.

Я ещё раз сказал раскладку вслух. Коротко, для всех.

— Пушка — по капонирам. Сначала головной, потом левый полукапонир. Кабаков — с опушки, по гребню вала. Огнемётчики — с захватом, на вал, к продухам. Захват — отделение Недоли и второй взвод, ров по лестницам, на вал. Сапёры — по рву налево, в горжу, к воротам. Закрепление — Яценко, за захватом, не ждать команды. Резерв — со мной, к воротам, за сапёрами. Сигнал «ворота взорваны» — зелёная. Сигнал «нужна помощь» — красная. Вопросы?

Вопросов не было. Ишханян посмотрел на свою ладонь, где химическим карандашом было написано всё то же самое, и кивнул.

Сорокапятку выкатили из рощи на руках, вшестером. Жумабаев шёл рядом со щитом и держал его за край, как держат под уздцы лошадь. Пушка встала за бугорком в трёхстах пятидесяти метрах от рва. Артиллеристы развели станины.

Жумабаев лёг к прицелу.

Головной капонир торчал из рва, как нос корабля. Кирпичный, низкий, под земляной подушкой. На лобовой стене — две амбразуры, щели в полметра шириной. По бокам — ещё по две, вдоль рва. Отсюда были видны только лобовые.

Жумабаев вёл маховиком. Долго. Артиллеристы переглядывались.

— Ветер, — сказал Жумабаев. — Справа. Слабый.

Он поправил. Выстрелил.

Снаряд вошёл в левую амбразуру. Не в стену рядом, не в подушку над ней — в щель. Изнутри капонира глухо ухнуло. Из амбразуры вылетело облако кирпичной пыли.

Подающий перекрестился, заметил мой взгляд и потянулся к шапке.

— Второй, — сказал Жумабаев.

Второй снаряд вошёл в правую амбразуру. Из капонира повалил дым.

С вала ударили немцы — пулемёт с гребня, винтовки. Пули зацокали по щиту пушки. С опушки ответила «пила» Кабакова, и гребень вала затянуло снежной пылью.

— Захват — пошёл! — крикнул Недоля.

Ров был глубокий, с отвесными кирпичными стенами. Наружная стенка — контрэскарп, метра четыре. Внутренняя — эскарп под валом, все восемь. На дне лежал снег по колено.

Первая лестница пошла в ров. Бартош и Круглов держали её сверху. Недоля спустился первым, за ним — Чумак, Остапчук, Харитонов. Потом второй взвод. Шестопалов спускался в своих тесных сапогах осторожно, как по школьной лестнице.

Вторую, длинную лестницу, связанную из двух, несли по дну рва к эскарпу. Восемь метров кирпича. Над ним — вал, на валу — немцы.

Из бокового полукапонира, слева, вдоль рва, ударил пулемёт.

Люди во рву легли в снег. Лестница упала.

Я с резервом уже дошёл до контрэскарпа и видел всё сверху. До полукапонира было шагов двести вдоль рва; отсюда его не достать.

Жумабаев уже разворачивал пушку. Артиллеристы налегли на станины. Пушка поехала вбок по снегу. Жумабаев лёг к прицелу.

Пулемёт из полукапонира бил по дну рва длинными очередями. Снег во рву вставал фонтанами.

Жумабаев выстрелил. Мимо. Снаряд ударил в кирпич рядом с амбразурой.

— Ветер, — сказал он сам себе. Поправил.

Второй снаряд вошёл в амбразуру. Пулемёт замолчал.

Во рву поднялись. Лестницу поставили к эскарпу. Она встала круто, почти вертикально. Верх лестницы не доставал до гребня вала метра полтора.

Недоля полез первым. Чумак — за ним, держа ППШ за ремень на шее. Наверху Недоля встал на последнюю ступеньку, ухватился руками за край вала, подтянулся и перевалился. Чумак — за ним.

На гребне вала кто-то закричал по-немецки. Одна граната перелетела через вал и разорвалась во рву, в стороне от лестницы. Вторая не долетела.

Огнемётчики поднялись по лестнице с ранцами за спиной, медленно. Им помогали снизу, подталкивая под ранцы. Наверху их принял Чумак.

— Сапёры! — крикнул я. — Пошли!

Ишханян с пятерыми сапёрами побежал по дну рва налево, вдоль эскарпа, с ящиками на плечах. Бежал он так, будто снег под ним был твёрдым.

Горжа форта — тыльная стена, обращённая к городу, — была прямой и длинной. Посередине — ворота. Перед воротами — мост через ров, на кирпичных опорах. Ворота — двустворчатые, обитые железом.