Навсегда, твой Лукас, стр. 17

Я сижу на самом конце пирса и болтаю ногами. Отсюда я точно увижу Наталию, когда она подъедет. А пока мне хочется просто побыть здесь ещё минутку, посидеть, чувствуя на лице солнечные лучи. По другую сторону пирса вдоль полосы прибоя похаживает цапля, изящно поднимая и опуская тонкие палочки ног. Ей нет дела ни до кого, и я понимаю, что она хочет мне сказать.

Всё кончено.

Других ключей не будет.

«Пора домой», — сказала бы мне цапля, если бы умела говорить.

— Эй, малышка.

Я оборачиваюсь. Нет, это не Наталия. Это какой-то пузатый дядька в белой футболке.

— Да?

Дядька топчется у самого начала пирса. Он не подходит ближе, только тычет пальцем себе за спину, в сторону рыболовного магазина.

— Мой сын, Патрик. Тот парень, с которым ты разговаривала внутри, — громко говорит он. — Он сказал, ты искала кое-что… «Рево-Рокет», так?

Лукас как-то сказал мне, что в каждой секунде заключено бесконечное множество мгновений. Каждую секунду можно поделить пополам, а потом каждую половинку ещё надвое — и так до бесконечности. И всё равно будет оставаться какой-то промежуток времени. Он может быть настолько ничтожным, что твой мозг его даже не заметит, но он всё равно существует, просто в силу математических законов. И вот хватило такой доли мгновения, чтобы моя надежда встрепенулась.

Снова.

— Мы их все уже распродали, — говорит мне дядька. — Но может быть, ты искала не катушку, а кого-то, а? — продолжает он. — Может, я даже знаю кого. Тот мальчик, который всё время приходил сюда… Знаешь, теперь мне ужасно не по себе.

Цапля на той стороне взмахнула крыльями и взлетела.

— Тот парнишка, младший Брунетти. Он заходил сюда в тот день… прямо перед тем, как… — Он умолк, словно споткнулся, не решаясь продолжать. Что ж, я его понимаю. — Он заходил как раз за той же катушкой, про которую ты спрашивала… Быстро зашёл и сразу выскочил, как будто сделал какую-то пакость. Я тогда подумал: прямо как его братец. Короче, я решил, будто он что-то украл. И хотел уже догнать его.

Цапля выгнула крылья, словно сгорбилась, и взмыла высоко в небо, прямо к солнцу, свесив вниз тонкие ноги.

— Но потом я увидел его снаружи и понял, что он вовсе не убегает, ничего такого. Знаешь, мне теперь всё время из-за этого стыдно. Учитывая, что случилось потом. Я просто хотел, чтобы ты знала. Мне всё время стыдно.

Я просто сижу и смотрю на него. Дядька всё не уходит.

— Ну а потом, где-то месяц спустя или около того, — говорит он, — зашёл какой-то мужик из Мэнхэссета, и я продал ему последнюю «Рево-Рокет», ту, что с витрины. И нашёл под ней бумажку. На ней было написано имя.

— Какое?

Цапля уже почти скрылась из виду.

— Слушай, я тогда вообще не придал этому значения. Это я сегодня только сложил два и два, понимаешь? Когда ты пришла и спросила ту же самую катушку. Это ведь ты, да?.. Слушай, я же не знал, понимаешь?

Крохотная точка на синем фоне.

Дядька передёрнул плечами, словно сбрасывая тяжёлое пальто, которое таскал на себе долгое время.

— Я не знал. Не помнил ничего. Поэтому я просто её выбросил. Мне очень жаль, слышишь? Надеюсь только, что там не было ничего такого уж важного.

Точка всё тает, тает.

И исчезает совсем.

Я поднимаюсь на ноги, увидев подъезжающую Наталию на папином грузовичке. Все стёкла опущены, её волосы развеваются от ветра, гремит музыка. Дядька уже повернулся и топает к своему магазину. Вид у него какой-то беспомощный. Хотя, возможно, тут дело во мне. Это я чувствую себя беспомощной.

Ну, хотя бы сестра приехала. И теперь я могу всё ей рассказать. Теперь, когда всё уже кончилось.

Я шагаю по пирсу. Ничего страшного, говорю я себе. После того, через что мне пришлось пройти за этот год, это правда не так уж страшно. Потому что ничего страшнее быть не может. Даже и сравнивать нечего.

Наталия съезжает на обочину, останавливается и машет мне. Я подхожу, открываю дверь и уже собираюсь сесть на пассажирское сиденье, как дядька в белой футболке снова окликает меня.

Он стоит в дверях своего магазина.

— Эй, слушай, я не знаю, пригодится тебе или нет… Но я видел, как твой приятель разговаривал с тем чёрным мужиком, который часто сюда ходит. Кажется, он учитель в начальной школе.

— Мистер Картер? — спрашиваю я.

— Ага, точно. Он. Я видел, как они с парнишкой разговаривали, и довольно долго. Ага, рыбачили там, на пирсе. В той стороне. Как раз где ты сидела.

Я поднимаю руку и машу ему на прощание.

— Спасибо, — говорю я. Как будто прощаю его.

И себя тоже.

Лукас

Солнце сегодня играет на воде яркими жёлтыми, как кукурузные зёрна, бликами, и может, поэтому, а может, потому, что сам мистер Картер такой спокойный и доброжелательный, мне начинает казаться, что всё вокруг спокойно и хорошо. И я в самом деле рад передохнуть, сидя рядом с ним на краю пирса. Хотя меня немного тревожит, что я запаздываю с подготовкой к завтрашней «охоте за сокровищами», я знаю, что времени у меня ещё полно и дома некому за меня волноваться.

Видимо, уже начался отлив, потому что, даже свесив ноги, мы не достаём до воды фута четыре, а то и пять. Мистер Картер открывает свой ящик со снастями, цепляет наживку и забрасывает леску в воду. С минуту он сидит, мурлыча себе под нос песню, которую я не знаю, а потом подсекает — слишком быстро. Вертит катушку, сматывая пустую провисшую леску, и, тряхнув головой, забрасывает снова.

— Вам бы чуть-чуть набраться терпения, — советую я, и он смеётся. — Дайте рыбе хоть немного времени.

— Похоже, я совсем уж забыл, как это делается, — говорит он. — Мальчишкой я всё время бегал с отцом на рыбалку. Да и потом тоже, когда оба стали старше. Он умер несколько лет назад, и с тех пор я уже не рыбачил… Последнее время я часто о нём думаю.

Я киваю, не зная толком, что на это сказать. Кроме того, мне кажется, я догадываюсь, куда он клонит, потому что другие тоже всё время так делают: ищут способ спросить меня о папе, не задавая вопрос напрямую. А может, он знает про Рэнда. О том, что тот теперь тоже не с нами. Хотя, наверное, мистеру Картеру утрата отца далась тяжелее, чем мне. Он-то знал его всю свою жизнь, намного дольше, чем я знал своего. Но я ничего такого не говорю, чтобы не получилось, будто я бесчувственный или что-то в этом роде.

— А я только что занимался «охотой за сокровищами», — выпаливаю я вместо этого. — В смысле прятал подсказки. Для Джой Фонсека. Завтра у неё день рождения. Помните, она тоже училась в вашем классе? Сейчас она мой лучший друг.

— Конечно, я помню Джой! — говорит мистер Картер и смотрит на меня с радостным удивлением. — Подумать только: Лукас Брунетти и Джой Фонсека. А я и предположить бы не мог, что вы двое подружитесь на всю жизнь. — При этих словах он подмигивает, и я не совсем понимаю, что он этим хочет сказать, но это и не важно, потому что мой мозг цепляется только за слова «на всю жизнь».

Ну вот оно снова. «Я хочу, чтобы мы остались друзьями навсегда».

— Так и есть, — говорю я. — Мы друзья на всю жизнь. — И тут у меня снова начинает тянуть под ложечкой, как тогда, когда мы были ещё маленькие, а сестра Джой Наталия и её родители так пристально-пристально наблюдали за мной, если я приходил к ним домой. Как будто всё время ждали, что я сделаю какую-нибудь пакость. Например, возьму что-нибудь чужое. — Я и она, — говорю я, чтобы всё прояснить, — почти всё время вместе — считай, с последнего дня занятий у вас во втором классе.

— «Мы с ней», — поправляет меня мистер Картер, и у меня вспыхивают уши. На долю секунды я чувствую, что начинаю злиться, но тут он продолжает: — Как бы то ни было, я очень рад это слышать. Она толковая девочка. Очень порядочная. И в математике, пожалуй, тебе не уступает. — Он снова поддёргивает леску, та провисает, и ему, конечно, приходится её сматывать. Свисающая приманка блестит на солнце. Он снова забрасывает её, вздыхает и хлопает меня по спине: — Ну-ка, расскажи мне про эту вашу «охоту за сокровищами».