Неподходящая. Жена на одну ночь, стр. 5
– Думаешь, если кинешь горничной сочного мяса, я забуду, что у тебя таймер на девяносто дней включен?! – выкрикиваю, сбивая его руку, так что мясо падает на скатерть.
В глазах Рамзеса вспыхивает такая ярость, что воздух вокруг каменеет. Он не любит, когда грубо обращаются с едой. С коротким свистящим замахом он со всей дури всаживает нож в дубовый стол. Сталь звенит, войдя в дерево на два пальца.
– Еще одно слово, Мила… – чеканит он, опасно понизив голос. – Одно чертово слово, и я...
Его прерывает резкая вибрация. На черном стекле смартфона у блюда с гранатами вспыхивает входящий вызов: «РУСЛАН МАГОМЕДОВИЧ ФАРГИЕВ».
Отец невесты, надо полагать. Будущий тесть!
Челюсти Рамзеса сжимаются с глухим стуком, желваки ходят ходуном. Он бросает на меня колючий взгляд: «Молчи», проводит пальцем по экрану и прижимает трубку к уху.
И, о Всевышний, как меняется его голос! Исчезает рык горного хищника и включается чинный тон младшего перед старшим, голос безупречного будущего зятя:
– Ассаламу алейкум, Руслан Магомедович. Слушаю вас с уважением…
Рамзес поднимается, делает пару шагов к камину, поворачиваясь ко мне спиной.
– Да, дорогой, всё по плану. На объекте задержек нет, отделку второго корпуса закончим точно к началу осени… – Он делает паузу, уважительно слушая тяжелый бас в трубке, и слегка склоняет голову: – Конечно. Макка может ни о чем не беспокоиться. Передайте ей от меня глубокую поддержку. Пусть сдает экзамены на отлично и защищает диплом, иншаллах.
Каждое слово бьет наотмашь. Сижу в полутора метрах от него, с растоптанными чувствами, со следами его жадных губ на шее и слушаю этот бред. Какая же я жалкая!
И самое обидное, ведь не на деньги Хотчбарова я повелась, а искренне полюбила его! Как он смеет вообще при мне ее имя называть? Хоть бы постыдился, гад!
– Баркалла, дядя Руслан. Здоровья вам. Ваалейкум ассалам.
Рамзес прячет трубку в карман, оборачивается. Лицо – непроницаемый гранит. Будто ничего не случилось. Вот же…
– Это был отец невесты. Дела клана, к нашему столу они отношения не имеют. Бери лаваш.
Медленно поднимаюсь на ослабевшие ноги.
– Ты притащил меня на вершину скалы на романтик, а сам передаешь глубокие поддержки своей будущей женушке прямо у меня над головой?! Совсем охамел, Рамзес? Настолько меня не уважаешь!
– Сядь на место, Мила, – цедит он, на его виске дергается вена. – Не выводи меня.
– А то что?! – отступаю к открытым перилам террасы, где свистит ветер. – Ударишь? В пропасть скинешь? Так давай, Рамзес! Это будет честнее, чем твоя трусливая игра в семью! Ты, конечно, можешь силой держать мое тело при себе все три месяца. Можешь запирать меня, срывать одежду, брать в постели, как пожелаешь! Но запомни: я никогда не буду твоей. Ты для меня – лжец, предатель и трус. А твоя хваленая честь…
Подхватываю с краю стола кусок горячего лаваша, разжимаю пальцы и швыряю его вниз. Ветер подхватывает хлеб, закручивая в бездну.
– Вон она, летает там, на самом дне. Прыгай следом, хозяин горы!
Рамзес срывается с места. Два шага – и его руки врезаются в мою талию капканами. Он отрывает меня от досок пола и припечатывает спиной к ограждению террасы.
Позади – километры пустоты.
Ветер рвет волосы, ноги висят в воздухе над бездной. Сердце обрывается от ужаса, но я впиваюсь ногтями в его плечи и не опускаю глаз.
Рамзес нависает надо мной, тяжело дыша прямо мне в губы. В его темных глазах плещется бешеный огонь:
– Думаешь, хлеб вниз бросила и унизила меня этим? – его голос падает до хриплого шепота, вибрируя в самых ребрах. – Ты сама себя унижаешь, Мила, акцентируя на этом внимание. Умная женщина так себя не ведет. Но Аллахом клянусь, ты сама попросишься, когда эти девяносто дней кончатся. Будешь вцепившись в мою рубашку умолять меня не выгонять тебя.
Один его жест, и я разобьюсь о камни. Но чудовищнее всего то, что единственная опора между мной и бездной – это руки человека, который растоптал мою душу. И в эту проклятую секунду понимаю: он действительно может меня уничтожить. Сбросить вниз. Или сделать своей навсегда.
Захлебываюсь высотой, но смотрю ему прямо в зрачки – пусть подавится своей властью, я не стану молить о пощаде.
– Этого не будет, Рамзес! У меня есть гордость. А ты живи со своей правильной невестой, как хочешь. Меня только в покое оставь!
– Нет, не оставлю, и ты это знаешь! Я еще не насытился тобой, – он ставит меня на ноги. – И хватит разбрасываться едой, ты же знаешь, как я к этому отношусь. Смени тактику. Ты же женщина, Мила, сделай так, чтобы я думал только о тебе! Хотел только тебя. Всё в твоих руках, королева моя…
Глава 6
Рамзес
Валлахи, эта девчонка выпьет из меня всю кровь до последней капли!
Сжимаю руль так, что толстая перфорированная кожа трещит под пальцами. Костяшки побелели. Мотор ревет на пониженной передаче, швыряя внедорожник по каменистым петлям серпантина вниз, к отелю.
Рядом, вжавшись в пассажирскую дверь, сидит моя персональная чума. Насупилась, губы искусаны до крови, дутая белая куртка застегнута под самое горло, словно броня от меня. Смотрит в боковое стекло на скалы, молчит.
Кошка дикая. Я ей над пропастью душу наизнанку вывернул, показал, кто в этой жизни хозяин, а она даже ресницей не повела – только глазами своими ведьминскими мне прямо в сердце стреляла.
Своей проклятой, ослиной гордостью весь обед псу под хвост спустила! Мясо стыло на ветру, шашлычник перепуганный стоят, лаваш в ущелье улетел… Черт бы побрал этот ее характер скверный!
И ведь что самое паршивое, именно это меня в ней и держит. Душит, ломает, но заводит так, что в паху ноет от голода.
Она мне до зубного скрежета напоминает Эви – жену старшего брата. Ту русскую девчонку, которую я спасал от клана четыре года назад. Она тоже на меня зыркала, как волчонок, зубы скалила, но не ломалась ни перед кем.
Я тогда чуть рассудок не потерял, еле совладал с собой, чтобы братскую межу не переступить, не забрать себе ту, что предназначалась не мне. Отошел. Стерпел. Брат вернул ее в семью, живут душа в душу.
А теперь передо мной сидит эта… с золотыми волосами и характером горного обвала. Судьба мне, что ли, по вредным блондинкам с ума сходить?
– Ты зубы сотрешь, если так скрипеть будешь, – сухо бросает Мила в стекло, даже не поворачивая головы.
– За языком следи, да? – рычу в ответ. – Я с тобой на русском говорю, а ты мне по-волчьи отвечаешь. Терпение мое не резиновое, Мила. А гордость твоя раздутая слишком.
Машина с визгом тормозит на закрытой парковке перед вип-лифтом. Глушу двигатель, выхожу, одним рывком распахиваю ее дверь и перехватываю за локоть. Она пытается выдернуть руку, но куда там – веду ее за собой.
В лифте Мила стоит в углу, колючая, вся напряженная. Я молчу. Только чувствую, как внутри поднимается дурная волна. Запах ее волос, горный ветер, оставшийся на ее щеках, пухлые губы… Хочу ее! Прямо сейчас хочу.
Снять эту куртку дурацкую, бросить ее на шелковые простыни и выбить из нее всю эту дурь лаской и силой, чтобы стонала подо мной, забыв свое имя.
Сбрасываю пальто прямо на пол у входа. Шагаю к ней, беру за плечи, разворачиваю к себе. В глазах темнеет от желания.
– Иди сюда, – хриплю, притягивая ее к своей груди, тянусь губами к ее теплой шее и расстегиваю молнию на ее куртке. – Хватит дурить, Мила. Замерзла вся, дрожишь… Иди ко мне.
Но она не дергается. Не кричит на меня.
Она делает то, что бьет меня под дых сильнее любой пощечины.
Мила просто замирает. Опускает руки вдоль тела, как кукла, и смотрит сквозь меня пустыми глазами. Ни слезинки. Ни искорки. Полное равнодушие.
Когда мои губы касаются ее пульсирующей жилки на шее, ее тело не подается навстречу – оно превращается в холодный камень.