Неподходящая. Жена на одну ночь, стр. 4

А я кто? Я – грязный секрет. Удобная постельная игрушка на межсезонье. Горничная Мила, сирота без связей и имени, которую даже в прихожую родового особнячка не пустят, чтобы ковры ненароком не запачкала.

«Если бы я знала… – звенит в висках. – Если бы знала про неё, я бы бежала от тебя без оглядки! Я бы ни за что не подпустила тебя к себе!»

Но теперь поздно. Я заперта в стеклянной коробке с мужчиной, который растоптал мою жизнь, но от одного взгляда которого по моему телу до сих пор бегут электрические разряды.

– Мила, послушай меня, – его ладонь соскальзывает с подбородка на мою шею, и большой палец нащупывает бешеный пульс на сонной артерии. Он прижимается ко мне вплотную, и сквозь ткань моих джинсов я отчетливо чувствую, как твердеет его тело в паху. Он прижимает меня к стеклу так тесно, что между нами не остается даже воздуха. – Забудь про всё, что ты услышала. Выбрось из своей красивой головы этот бред!

– Это правда, а не бред! – шепчу, пытаясь упереться ладонями в его грудь, но пальцы сами собой сминают дорогую ткань его рубашки, не в силах оттолкнуть.

– Сейчас имеет значение только одно, – его дыхание становится тяжелым и рваным. Рамзес наклоняется ниже, и его губы почти касаются уголка моего рта, дразня, не целуя, но сводя с ума. – Ты – моя жена, никах не был фиктивным, потому что для меня правильность тоже важна. Думаешь, я терпел полгода просто так? Думаешь, стал бы затевать всё это, если бы ты мне была безразлична?

Он подается бедрами вперед, заставляя меня почувствовать его эрекцию и судорожно вздохнуть от вспыхнувшей между нами искры:

– Я с ума по тебе схожу, Мила. Ты в постели пахнешь так, что я надышаться тобой не могу. Я хочу тебя каждую секунду. Вчера, сегодня, даже сейчас в этом чертовом лифте… Плевать, что будет потом. Сейчас ты принадлежишь мне. Ты согласилась.

Его губы яростно и голодно накрывают мои, не оставляя времени на протест.

Рамзес целует меня так, словно имеет на это безоговорочное право сильного. Жёстко и глубоко захватывая мои губы своими, властно раздвигая их языком и заставляя захлебнуться собственным стоном.

Его ладонь на моей шее сжимается чуть крепче, фиксируя голову и не позволяя отвернуться, а вторая рука скользит вниз по спине, сминает край растянутого свитера и забирается под ткань.

Шершавые, чуть обжигающе горячие пальцы ложатся на голую кожу моей талии.

Меня прошибает волной электрического тока от макушки до пяток. Разум кричит: «Оттолкни его!», но предательское тело, познавшее этой ночью вкус его власти, – мгновенно плавится.

В животе сладко и тяжело ноет. Я подаюсь навстречу, ненавидя себя за эту слабость, за то, как податливо раскрывается мой рот под его напором.

Рамзес чувствует мою капитуляцию. Он знает, какую власть имеет надо мной.

Его бедро вклинивается между моих ног, вжимая меня в стекло с новой силой. За прозрачной стеной лифта с бешеной скоростью мелькают этажи – кажется, мы просто катаемся вверх-вниз, но весь мир сейчас сузился до вкуса его рта – горячего и собственнического.

Поцелуй резко заканчивается. Рамзес упирается лбом в мой лоб, как бычок. Его темные глаза мерцают диким огнем, зрачки расширены на всю радужку. Мои губы горят и пульсируют, припухшие от его жадности. Ненавижу…

– Вот так, – шепчет он с хриплым удовлетворением, оглаживая пальцем мою щеку, на которой вспыхнул стыдный румянец. – Вот это моя Мила. Настоящая. Не строй из себя чужую, девочка. Ты от одного моего взгляда горишь, я же вижу.

Слова отрезвляют, как ушат ледяной воды.

«Моя Мила…»

Гордость, забитая в угол животной страстью, поднимает голову и впивается мне в горло когтями. Смотрю в его красивое, породистое лицо с резкими скулами, на эти черные глаза, в которых нет любви.

Для него это просто игра. Физиология. Голод, который он утоляет перед тем, как надеть парадный костюм и повести под венец настоящую невесту.

Резко дергаю головой, сбрасывая его ладонь:

– От тебя любая горит, Рамзес. Ты же хозяин этих мест. Только не путай похоть с чем-то большим.

Его брови на долю секунды дергаются, в глазах мелькает опасная искра, но лифт издает мелодичный звон – мы приехали на нижний уровень, к закрытому паркингу.

Двери разъезжаются, и прохладный горный воздух бьет в лицо.

Рамзес опускает руки, но отступать не спешит. Не отводя от меня взгляда, он лезет в карман брюк, достает тонкое золотое кольцо, которое подобрал с пола в спальне, и с силой перехватывает мою левую руку.

– Рамзес, не надо… – шепчу, пытаясь сжать пальцы в кулак.

– Руку, – обрывает он безжалостно.

Его пальцы легко разжимают мои. Он натягивает кольцо обратно на мой безымянный палец – плотно, до упора, почти до боли.

– Снимешь еще раз – я надену его тебе на шею на цепочке и заставлю носить поверх одежды, поняла меня? – говорит он непреклонно. – Пошли к машине. Обед остывает.

Он крепко берет меня за руку, переплетая свои пальцы с моими железным замком, и шагает вперед, увлекая меня за собой навстречу ослепительному горному солнцу…

Глава 5

Черный внедорожник с ревом взбирается по узкому серпантину все выше и выше, туда, где серые скалы вонзаются в низкое небо.

Рамзес агрессивно ведет машину одной рукой, не сбавляя скорости на слепых поворотах над пропастью. Вторая его ладонь лежит на моем колене – тяжелая, обжигающая и собственническая.

Я пыталась сбросить ее трижды, пока он не сдавил пальцы до хруста, пообещав привязать меня ремнем. Больше я не дергаюсь. Просто смотрю в окно, где на дне ущелья пенится горная река.

Машина резко тормозит у самого края Орлиного утеса. Здесь нет туристов, въезд перекрыт шлагбаумом со знаком частной территории. На кромке обрыва высится панорамная ротонда из дикого камня и темного дерева.

Рамзес глушит двигатель, обходит капот и распахивает мою дверь:

– Выходи.

Ветер мгновенно треплет мои волосы, швыряя пряди в лицо. Рамзес снова сжимает мою ладонь в железный замок и ведет внутрь.

В ротонде тепло. В центре мерно гудит закрытый очаг с углями, массивный дубовый стол буквально ломится от блюд: исходящая паром баранина на углях, горячий лаваш из тандыра, соленый сыр с пряными травами, гранаты и янтарный горный чай в стеклянных армудах.

Пожилой горец в папахе у мангала почтительно склоняет голову:

– Все готово, хозяин. Только что снял с огня.

Мужчина бросает на меня удивлённый взгляд: растрепанная девушка в потертых джинсах, с опухшими от слез глазами, но с чистым золотом на пальце и пришла рука об руку с наследником клана.

– Уходи, Ваха, – отрезает Рамзес. – И чтоб духу ничьего близко не было.

Ваха бесшумно исчезает за дубовой дверью. Мы остаемся одни над бездной.

– Садись, – Рамзес выдвигает резной стул, кивая на него подбородком.

Я остаюсь на месте, спрятав озябшие пальцы в карманы куртки:

– Я сыта. Твоей ложью с утра по горло наелась.

– Мила, не испытывай мое терпение, – в его голосе пробивается гортанный акцент. – Ты со вчерашнего вечера ни крошки не ела. Лицо белое, губы синие. Сядь, говорю. И поешь по-человечески.

– Разве прислугу кормят по-человечески? – кривлю губы в усмешке.

Он сгребает меня за плечи и силой впечатывает на стул. Сам садится вплотную, перекрывая выход широкой спиной. Охотничьим ножом срезает сочный ломоть ягненка, заворачивает в край горячего лаваша и подносит к моему лицу:

– Рот открывай. С моих рук будешь теперь есть.

Отворачиваюсь к стеклу, сжав зубы до боли:

– Отстань! Я не хочу.

– Валлахи, Мила, ты берегов совсем не видишь! – рычит он, и его пальцы жестко хватают меня за скулы, силой разворачивая к себе. – Я для кого старался, стол накрывал над пропастью? Я тебя на руках носить хочу, всё к твоим ногам швырнуть готов, а ты из меня зверя лепишь! Ешь, сказал!