Кодекс физрука (СИ), стр. 50

Вскоре по Евразии прокатилась очередная война, и всем стало не до того. Исследования Бывшей Америки признали слишком дорогими, слишком опасными и нецелесообразными, и по негласному уговору всех заинтересованных сторон их было решено свернуть. Если с тех пор кто-то и пытался прорваться туда, то делал это на свой страх и риск и в частном порядке, но значимыми успехами никто похвастаться не мог.

Я несколько минут смотрел на карту, пытаясь прикинуть, не могла ли Бывшая Америка стать местом обитания слизарда-генерала, о котором говорил Виталий, и решил, что не могла. Если верна наша версия, то континент мертв, а ведь ему нужно чем-то питаться. Если правы англичане, то он полон чудовищ, с которыми ему придется постоянно сражаться за жизнь. Это уже не говоря о том, что генерал должен командовать армией, а потому не может находиться от нее слишком уж далеко.

Нет, это было бы слишком рискованно и неудобно.

Если мы примем за данность тот факт, что дракон в принципе способен перелететь через океан.

В Мирах Бесконечной Войны обитало много драконов, но я ими никогда особенно не интересовался и большим специалистом не был.

Огнедышащие, плюющиеся кислотой, летающие, плавающие, ползающие, большие, маленькие, черные, золотые, серобуромалиновые в крапинку…

Кто-то был одиночкой и предпочитал чахнуть над своими сокровищами, кто-то вставал во главе племени, идя войной на чужие королевства, кто-то смирился с ролью ездового животного или домашнего питомца. Но о драконе, который повелевал бы собственной армией шпионов, в свою очередь пытавшейся управлять человечеством, я раньше никогда не слышал.

Хотя секретные опричники вполне могли ошибаться и никакого слизарда-генерала попросту не существует, а всем заправляет какой-нибудь тайный совет рептилоидов, представители которого раз в несколько лет встречаются под прикрытием конференции банкиров, каменщиков или стоматологов.

Потом я стал думать об Ирине. Двойника Ирины я встретил во время своего прошлого путешествия по множественным вселенным, и там она тоже преподавала французский. Мы… в общем, у нас что-то могло бы получиться, если бы я в очередной раз все не испортил, вмешавшись в ход истории и полностью переписав временную линию. Не знаю, существовала ли она в новой версии истории. Надеюсь, что существовала.

Я прожил в том мире достаточно долго, частично потеряв память и прожив нормальную человеческую жизнь, и мы с ней так и не встретились. Впрочем, я и не пытался ее искать.

Близкие отношения никогда для моих женщин хорошо не заканчивались. Что уж тут говорить, если мать моей единственной дочери обернулась против меня и была застрелена одним из моих лучших друзей… Наверное, если бы не тот роковой выстрел, я бы ее пощадил, но близки мы бы все равно никогда уже не стали.

Ради ее же собственной безопасности, я решил держаться от местной Ирины подальше. Может быть, даже уроки ее стану прогуливать. Конечно, здесь между нами ничего не могло бы быть — моему нынешнему телу было восемнадцать, и она явно не тот человек, который согласится на связь с учеником, но береженого, как говорится, и бог бережет. Так будет лучше для нас обоих.

На гимназию спустилась ночь. Я вышел из аккаунта Виталия и погасил экран. В читальном зале было пусто и темно, горело всего несколько дежурных ламп, под лучами одной из них, устроившись в глубоком кресле, дремал ожидавший ухода последнего посетителя библиотекарь.

Я не стал его будить, серой тенью проскользнув мимо, аккуратно, стараясь не хлопать, притворил за собой дверь, спустился по лестнице в холл. На входе никто не дежурил, но оно и неудивительно, это же гимназия, а не секретная воинская часть с постами и проверками на каждом шагу.

Открыв входную дверь, я вышел на крыльцо, вдохнув свежий ночной воздух. Осень вступала в свои права — хотя днем можно было поймать остатки тепла, ночи уже стали холодными.

Особенно эта.

Я выдохнул, и из моего рта вылетел клуб пара. Я немного удивился, но не более того. До заморозков оставалась еще пара недель, однако Москва могла удивлять своей переменчивой погодой и в прежние времена. Помню, как-то в разгар бабьего лета мы гуляли в парке в одних футболках, когда вдруг небо затянули тучи, налетел ветер, пошел дождь, и вокруг похолодало градусов так на пятнадцать, а потеплело уже только в апреле. Или как я вышел из дома в осенней куртке, а вечером пошел снег, и мне пришлось возвращаться с работы по гололеду…

Что дело не только в погоде, я понял, когда наступил на верхнюю ступеньку, и моя нога поехала, скользя по чистейшему, как на катке, льду. Наличие ледяной корки на всех двенадцати ступенях лестницы и ее полное отсутствие во всех остальных местах уже нельзя было объяснить одними только капризами столичной погоды, но мне в любом случае было не до объяснений. В попытке удержать равновесие я нелепо взмахнул руками, плюхнулся на пятую точку и слетел по лестнице вниз.

Позорное падение еще даже не успело закончится, как мне в плечо прилетела сосулька. Она была около полуметра длиной, тонкая, с заостренным наконечником, который насквозь пробил мое левое плечо, на выходе окрасившись красным.

Глава 24

— Ты никогда не спрашивал себя, почему с тобой вечно происходит какая-то фигня? — поинтересовался Сумкин.

Мы сидели на вершине его личной университетской башни, откуда открывался прекрасный вид на окружающие луга и текущую неподалеку речку. Я пил холодное пиво, он пил горячий чай.

Я навещал его после очередного своего путешествия, и он, по-своему обыкновению, потребовал с меня полный отчет. Рассказ был долгим, ему даже пришлось дважды подзаряжать свой записывающий хрустальный шар, а потом мы закончили, и он задал мне этот вечный вопрос.

— В смысле, почему это происходит именно со мной? — спросил я. — Черт знает. Я с самого детства был настоящим магнитом для неприятностей.

— Думаю, что твое детство тут ни при чем.

— О, — сказал я. — Чувствую, что у тебя есть какая-то интересная теория и ты готов ею со мной поделиться.

— Я не знаю, чем ты занимался до этого вот всего, — сказал он. — Но потом начался зомбиапокалипсис, все умерли, мы попали в Систему, а в конечном итоге ты спас Землю.

— Я был не один, — сказал я. — Ты и сам к этому руку приложил.

— Но началось все именно с тебя, — сказал он.

— Сейчас уже сложно сказать, как оно все началось.

— А потом ты попал во вселенную хроношторма и изменил ход истории.

— Там мне тоже помогали.

— Я веду к тому, что куда бы ты ни попадал и какие кровавые бойни ты бы там ни устраивал, в конечном итоге тот мир становится лучше, чем был до твоего появления, — сказал Сумкин.

— Это очень-очень-очень смелое допущение, — сказал я.

— Может быть, вселенная стала воспринимать тебя, как последнее лекарство, которое может помочь смертельно больному человеку, — сказал он. — Точнее, как хирургическое вмешательство. Думаю, это лучше описывает твой образ действий. Может быть, она притягивает, ну, или призывает тебя туда, где равновесие силы окончательно нарушено и никакие другие средства не могут его восстановить.

— Это очень комплементарная теория, — заметил я. — И ты на самом деле считаешь, что во множественной вселенной есть какая-то сила, которая может принимать такие решения?

— Есть многое на свете, друг Василий…

— … о чем я предпочел бы меньше знать, — сказал я.

— Всегда лучше знать, чем не знать, — сказал Сумкин.

— Некоторые вещи происходят просто потому, что они происходят, — сказал я. — Без всякого смысла.

— Мне не хотелось бы верить, что это так.

— Значит, ты намерен найти эту силу? — уточнил я.

— Не уверен, что это вообще возможно, — сказал он. — По крайней мере, если эта сила сама не захочет быть найденной.

— Я слишком мало выпил для таких разговоров, — сказал я.

— Могу наколдовать хоть ящик, — сказал он, указывая на запотевшую бутылку в моей руке.