Лучший травник СССР 2 (СИ), стр. 13

Цветы стояли в дальнем углу, на отдельном лотке, под отдельной лампой. Орхидеи.

Высокие, стройные, с двумя тёмно-бордовыми «башмачками» на верхушке стебля. Красивые. Непривычные для нашего леса, но очень симпатичные.

— «Осторожно, — предупредил Ратибор, когда я взялся за секатор. — Не всё растение режь. Только цветы. И два верхних листа. Корень пока не трогай. Пусть растёт».

Я срезал, как он велел. Цветы пахли странно — не сладко, а с горчинкой, с чем-то лекарственным, почти аптечным.

— «Теперь — в ступку. Лепестки отдельно, листья отдельно, стебли — отдельно».

Я делал, как он говорил. Ступка была керамической, старой, ещё от Сороки. Лепестки растёрлись в белёсую кашицу, листья дали сок, тёмно-зелёный, стебли — почти прозрачный.

— «Так, — Ратибор замолчал, я чувствовал — он сканирует, анализирует, пропускает через себя каждую молекулу. — А теперь — асафетида. Добавляй половину от того, что мы брали в прошлый раз».

Я добавил. Смесь зашипела, забулькала, поменяла цвет на бурый.

— «Корень марены красильной. Две части. И — кровь. Свою. Три капли».

— Кровь? — переспросил я, опуская ступку.

— «Тебе не привыкать, — хмыкнул наставник. — Без неё не будет связи. Снадобье должно знать, кому оно принадлежит, кого лечить. Иначе — бесполезная трата ингредиентов».

Я уколол палец иглой, выдавил три капли. Смесь сразу успокоилась, посветлела, стала янтарной, как та, что мы делали для Валентины Петровны, но с красноватым отливом, почти алым.

— «Готово, — выдохнул Ратибор. — Разлей по флаконам. И — подпиши. Это не для всех. Это — для своих. Для тех, кто воевал».

Я разлил. Получилось три маленьких флакона и один большой. Миллилитров этак на пятьдесят.

— «Большой — тебе. Носи с собой. В машине, в рюкзаке. Если что — пригодится. В нём — противошоковое. Остановит кровь, вытащит из обморока, даст сил. Не панацея от пули, конечно, но шанс выжить — увеличит».

— А остальные? — спросил я, подписывая флаконы печатными буквами.

— «Остальные — для тех, кто за речкой. Пусть Верста передаст, если ещё не уехал».

Я кивнул, убрал флаконы в рюкзак. Надо будет завтра же отправиться Свердловск, вроде, успеваю его проводить.

Вечером, когда Таня уснула, я сидел на крыльце, смотрел на звёзды. Воланд лежал рядом, положив голову мне на колени.

— «Ты знаешь, — вдруг сказал Ратибор, — Я ведь в тебя не верил. Поначалу. Думал — слабый ты, не справишься, сломаешься под тяжестью моих знаний. А ты — нет. Ты гнёшься, но не ломаешься».

— Ветка, — усмехнулся я. — Не дуб. Ветку ветер гнёт, а дуб — выворачивает с корнем.

— «Может, и так, — согласился наставник. — Но даже ветка может дать тень. И плоды. И листья, которые лечат. Если её не сломать».

Я не ответил. Только погладил Воланда и почесал за ухом.

Снег потихоньку шуршал, скатываясь с крыши. Теплица светилась жёлтым светом ламп накаливания. А где-то в лесу треснул сучок — то ли лось, то ли кабан там бродят.

У меня в рюкзаке лежало противошоковое снадобье. Не проверенное на поле боя, но проверенное Ратибором. Способное сохранить жизнь.

Не всем. Не всегда. Но — кому-то.

И это было лишь начало. Начало чего-то большего, чем теплица или снадобья от псориаза. Начало моей войны. Другой. Честной, где главное оружие — не пули, а корни и листья.

И я знал — я выиграю. Потому что я — лучший травник СССР.

За дублёнкой в «Берёзку» мы поехали вместе с женой.

Нет, вроде и могу на глаз прикинуть, что она у меня сорок восьмого размера, но чем чёрт не шутит, а покупка дорогая!

И мы её купили! Визгу и восторгов было… не передать. Но это потом, когда мы из магазина вышли.

Теперь Танюха у меня самая модница — модница! Особенно, когда она на новенькой Ниве подкатывает к сельмагу.

Понятное дело, «сарафанное радио» перемыло мне и жене все косточки, для чего в сёлах есть пункты сбора у колодцев, где иногда кумушки больше часа задерживаются, обмениваясь «новостями», пока совсем не промёрзнут, но был и обратный эффект. Сельчане меня признали, как травника!

Городским такого не понять. У них больницы, очереди в регистратуру и прочая фигня, а в сёлах всё проще и прозрачней.

Есть бабка — травница, которая умеет не много, но тот же зуб болючий сможет заговорить. Глядишь, его потом самому расшатать можно будет и выдернуть, привязав ниткой к двери.

Народный способ, если что. И сельчане больше бабке верят, чем врачам. Ибо — испокон веков так сложилось.

Так что, зачастили ко мне людишки, в том числе и молодые девки.

Впрочем, их интересовал в основном сугубо житейский вопрос — можно ли при помощи снадобий потрахаться от души, но без зачатия. И все в глазки смотрят, готовые расплатиться за снадобье «тем самым», но мне они без интереса.

Нет, не в том плане, что никаких шевелений не вызывают. Были там и фигуристые, но… когда у тебя жена немножко ведьма, коё-что лучше придержать в узде.

Были и такие, которые вдруг стали «немножко беременны», но вот это уже точно не мой профиль. Этих выгонял сразу, стоило им заикнуться о нежелательности плода.

Ни я, ни наставник на такое не готовы.

Первым серьёзным пациентом из села стал дед Егор, скотник с фермы. Пришёл хромая, опираясь на палку, и сел на лавку у крыльца, даже не поздоровавшись.

— Помоги, егерь, — сказал он глухо. — Ноги не ходят. Врачиха говорит — отложение солей. Прописала чего-то, я купил, не помогает.

— «Покажи», — мысленно попросил Ратибор.

Я попросил деда снять валенки. Ноги были опухшие, с синими прожилками вен и узловатыми шишками на суставах.

— «Подагра, — сказал наставник. — Запущенная. Но лечится. Травяные ванны, настойка внутрь, мазь. Месяц — и побежит».

— Побежите, дед Егор, — сказал я. — Только придётся терпеть. Снадобья горькие.

— Горькие не горькие — мне бы ходить, — он вздохнул, почесал затылок. — А платить чем? Денег нет, пенсия маленькая, едва на жизнь хватает.

— Отработаете, — решил я. — Сено буду летом косить — поможете. Или дрова колоть.

— Это можно, — обрадовался дед. — Руки-то ещё слушаются.

Я сварил ему настойку из корня лопуха, травы спорыша и ещё каких-то корешков, которые Ратибор велел добавить. Сделал мазь из дёгтя и прополиса. Ванны — из отрубей и сенной трухи, с добавлением хвойного настоя.

Через неделю дед Егор пришёл сам, без палки. Сел на лавку, посмотрел на меня с уважением.

— Лучше, — сказал. — Могу на ферму выйти поработать. Спасибо.

— Не спасибо, — ответил я. — Работайте. Через месяц — другой курс пройдём. И запомните — солёное, острое, жирное — под запрет. Иначе вернётся.

— Понял, — кивнул дед и ушёл, оставив на крыльце мешок картошки — первый взнос за лечение.

— «Хорошо, — заметил Ратибор. — Так и надо. Кто может — платит деньгами. Кто не может — работой. Справедливо».

— А если кто совсем нищий? — спросил я.

— «Тогда — бесплатно, — ответил наставник. — Доброе дело возвращается. Может быть, не сразу, но возвращается».

Следующей пришла бабка Матрёна. Жаловалась на живот — всё болит, ничего не держится. Врачи в районной больнице сказали: «колит», выписали таблетки, но они ей не помогали.

— «Панкреатит, так у вас это называют, — определил Ратибор почти сразу, едва я приложил руку к её животу, делая вид, что слушаю. — Хронический. Но можно поправить».

— Баб Матрён, — сказал я, — а вы пьёте что? Ну, из спиртного?

— А как же, — она махнула рукой. — По праздникам. И когда болит.

— «Вот оно, — вздохнул Ратибор. — Главная причина».

— Если хотите вылечиться — бросайте пить совсем. Хотя бы на полгода. И есть будете диетическое — каши, супы, кисели. Мясо — только постное, и то — по чуть-чуть.

— Ой, сынок, — она заохала. — Да как же это? Зимой-то без горячительного… Соседок не переслушаешь.