Выпьем конструктивно! Алкоголь и другие напитки с точки зрения антропологии, стр. 2
Среди англоязычных авторов, оказавших особое влияние на тексты, представленные в сборнике, можно особо отметить две фигуры – англо‐американского антрополога Виктора Тёрнера и канадскоамериканского социолога Эрвина Гоффмана, в чьих работах анализу ритуала также принадлежит важнейшее место. О влиятельности исследований ритуала и символического действия, предпринятых Тёрнером преимущественно на материале африканских народов, свидетельствует по меньшей мере тот факт, что его концепция находит отражение в таких разных темах сборника, как модель употребления алкоголя в США (глава 3), движение Анонимных Алкоголиков (глава 9), церемония кавы на Тонге (глава 10) и чаепитие, организующее социальный мир в лондонском доме престарелых (глава 11). В свою очередь, социология Гоффмана оказывается незаменимым помощником в понимании того, какую роль напитки и их употребление играют в организации нашего повседневного опыта [5]. С одной стороны, алкоголь выступает в роли «переключателя фреймов»: например, когда в офисе кто‐то говорит «пора выпить», эта фраза, помимо буквального смысла, означает ещё и конец рабочего дня, после которого на социальной сцене происходит смена декораций – коллеги сбрасывают официальные маски, сопровождая это кружкой пива или порцией виски в ближайшем пабе (см. главу 3). Но в то же время напитки сами выступают активным компонентом фреймов, задающих как считывание нами смыслов происходящего, так и наше поведение на сцене и за кулисами. Например, у австрийцев во время приёма гостей зект (игристое вино) «подаётся в наиболее подходящей для формальных церемоний части дома, причём хозяева и гости в этот момент будут сидеть с бесстрастным видом, тогда как шнапс можно принести куда угодно, возможно, даже когда гости толпятся в коридоре или на улице, – словом, туда, где и когда появится настроение выпить» (глава 5).
Ещё одним важнейшим контекстом развития антропологических исследований напитков была масштабная дискуссия о природе алкоголизма, основные позиции участников которой представлены в обзорной статье Дуайта Хита (глава 2). Здесь, конечно, нет необходимости вдаваться во все перипетии этой полемики – достаточно лишь сформулировать ключевой, с точки зрения антропологии, тезис: сама эволюция представлений о воздействии алкоголя на людей демонстрирует то, как напитки выступают важнейшим элементом социального конструирования реальности. Например, представление об алкогольной зависимости (аддикции) в европейской культуре возникает достаточно поздно – на рубеже XVIII–XIX веков, а концепция алкоголизма как болезни существует и того меньше, с середины позапрошлого столетия, и разделяется далеко не всеми специалистами. Характерным примером, к которому обращается Хит, является переклассификация алкоголизма Американской медицинской ассоциацией в течение каких‐то 25 лет: если в 1956 году алкоголизм был признан «болезнью», то в 1980 году его сочли всего лишь «нарушением» или «расстройством». Однако это не просто спор о словах, поскольку последствия подобной игры дефинициями определённо лежат в плоскости «благих намерений государства». Название знаменитой книги Джеймса Скотта (в оригинале: «Видеть как государство») вспоминается само собой, когда начинаешь вдаваться в официальную статистику, связанную с потреблением алкоголя и масштабом проблем алкогольной зависимости. Например, если государство бодро рапортует о снижении потребления алкоголя населением (что, в свою очередь, могут поставить себе в заслугу чиновники, ответственные за программы «здорового образа жизни»), это, как правило, означает лишь то, что статистика «увидела» сокращение его официального производства или снижение поступления акцизов. Однако за пределами этих цифр неизбежно остаётся неформальный сектор – крайне важный для многих экономик, прежде всего развивающихся (см. статью Томаса Крампа о нелегальном рынке рома в мексиканском штате Чьяпас, глава 13). Что же касается официальных данных о количестве алкоголиков, то здесь властям приходится ориентироваться на сведения, получаемые от профильных медицинских учреждений, которые тоже, несомненно, руководствуются собственной ведомственной логикой в подготовке соответствующей цифири. Что происходит в реальности, можно только догадываться, держа в уме бессмертную формулировку Довлатова: «Алкоголизм излечим – пьянство нет».
Статьи, формирующие основную часть книги, разделены на три части: «Напитки конструируют мир, как он есть», «Напитки конструируют идеальный мир» и «Алкоголь укрепляет альтернативную экономику» – замысел такой композиции объясняется во вводной статье Мэри Дуглас (глава 1). В то же время связующей нитью для этих текстов выступают не только напитки и их употребление – каждый автор обращается к специфическому опыту, особому жизненному миру своих героев, выполняя главную задачу антропологии, как её формулирует тот же Дуайт Хит – обнаружить и описать «такие воззрения и разновидности поведения, которые порой сильно расходятся с расхожими наивными представлениями о "человеческой природе"». Поэтому далее, представляя вкратце каждую из статей, хотелось бы сделать упор именно на уникальности человеческого опыта, который удалось обнаружить коллегам Мэри Дуглас, тем более что во многом этот опыт уже, скорее всего, безвозвратно стал достоянием прошлого. За четыре десятилетия, прошедшие с момента выхода книги, многие описанные в ней практики, вероятно, либо исчезли, либо существенно трансформировались под воздействием глобализации.
В центре статьи маститого калифорнийского социолога Джозефа Гасфилда (глава 3), посвящённой изменению моделей употребления алкоголя американцами, оказывается опыт времени – к анализу в духе Гоффмана Гасфилд неявно добавляет феноменологический подход и веберовские мотивы, лежащие в основании противопоставления традиционного и модерного. Вспомним знаменитый фрагмент из «Протестантской этики и духа капитализма», где Вебер цитирует Бенджамина Франклина как образец американской культуры: «Помни, что время – деньги… Стук твоего молотка, который твой кредитор слышит в 5 часов утра и в 8 часов вечера, вселяет в него спокойствие на целых шесть месяцев; но если он увидит тебя за бильярдом или услышит твой голос в трактире в часы, когда ты должен быть за работой, то он на следующее же утро напомнит тебе о платеже и потребует свои деньги» [6]. Примерно до середины XIX века, отмечает Гасфилд, выпивать на работе для американцев не считалось чем‐то зазорным, однако «с появлением индустриальной организации общества более распространённым стало разделение между трудом как сферой, предполагающей трезвость, и отдыхом как сферой, где допустимо быть нетрезвым». Иными словами, отдых, досуг – это промежуток времени, где можно позволить себе небольшие «моральные каникулы» или «культурную ремиссию», однако такая установка отнюдь не универсальна для американской культуры, пронизанной пресловутой протестантской этикой. Наряду с моделью, предполагающей чёткое соотнесение алкоголя с нерабочим временем, для США чрезвычайно характерна установка на полное воздержание от спиртного, в основе которой лежит совершенно иное представление о природе досуга. В этой концепции времени, не занятого работой, нет место предосудительным удовольствиям, которые, как выразился один проповедник XIX века, «не укрепляют нас для трудов грядущего дня и лишены духовной ценности». Собственно, отсюда и вытекают все магистральные сюжеты американской жизни, связанные с алкоголем, прежде всего массовые движения борцов за трезвость и одиозный «сухой закон» 1920–1933 годов. В США, резюмирует Гасфилд, употребление спиртного остаётся предметом политических, правовых и социальных конфликтов: в американской культуре для спиртного установлены институциональные рамки, однако выпивка по‐прежнему считается чреватой непредсказуемой опасностью.
Джеральд Марс, британский специалист по антропологии труда, в статье, посвящённой докерам Ньюфаундленда (глава 4), описывает мир, который для носителя русской культуры, скорее всего, ассоциируется с персонажами произведений Максима Горького. Во многом этот мир несёт следы доиндустриальной организации труда с артелями портовых рабочих, проводящих свободное время в кабаке, пропивая заработанные деньги, но для Канады 1970‐х годов этот уклад едва ли можно назвать совершенно архаичным. В современном потребительском обществе, отмечает Марс, подобные ниши, обитатели которых предаются проматыванию денег, действительно выглядят атавизмом или вообще антисоциальным явлением, но при этом докеры способны выступать организованной силой в конфликтах с портовым начальством, их интересы представляет профсоюз, и алкоголь здесь выполняет ряд специфических функций. Прежде всего, он сплачивает бригады – базовые единицы коллективных действий: стать постоянным участником бригады означает не только гарантированную работу, но и место в компании за пивом в кабаке после трудового дня. Тем, кого в бригаду по тем или иным причинам не берут, приходится пить на улице, причём не пиво, а дешёвый ром или вино из одного стакана, передаваемого по кругу. Но совместные возлияния в кабаке выступают не только чем‐то вроде привилегии для избранных, но и обязанностью, пренебрегать которой могут лишь рабочие, поднявшиеся на следующую ступень иерархии – представителей бригад в трудовых спорах. Обязательства этих «агитаторов» перед коллективом погашаются иными средствами, однако их функцию как непьющих людей, подчёркивает Марс, невозможно уяснить без понимания роли алкоголя и его места в интеграции рабочих.