Выпьем конструктивно! Алкоголь и другие напитки с точки зрения антропологии, стр. 1

Выпьем конструктивно!

Алкоголь и другие напитки с точки зрения антропологии

© ООО «Книгократия», 2026

Бокала милый ритуал…

Предисловие переводчика

В достаточно вольном переводе названия этой книги, в оригинале выглядящего как Constructive Drinking, читатель при желании, разумеется, может усмотреть призыв в духе «выпьем и снова нальём», но смысл такого решения переводчика определённо заключался в другом. Этот сборник статей под редакцией Мэри Дуглас, одного из крупнейших антропологов ХХ века, является выдающимся образцом конструктивистской парадигмы в социальных науках, по значимости вполне сопоставимым с вышедшей примерно одновременно с ним знаменитой книгой «Изобретение традиции» под редакцией историков Эрика Хобсбаума и Теренса Рейнджера. Но если радикально‐конструктивистская концепция изобретения традиции в русскоязычной академической среде и за её пределами известна довольно неплохо, то не менее важное применение конструктивистского подхода к миру различных напитков как проекции социального мира в целом для многих российских исследователей, прежде всего антропологов и социологов, откроет как минимум новые имена в истории этих дисциплин. Авторы статей, вошедших в сборник, ранее почти не переводились, причём этот список из полутора десятков имён – лишь верхушка айсберга. Представленная в статье Дуайта Хита (глава 2) огромная библиография антропологических исследований алкоголя – довольно выборочная и охватывающая всего одно десятилетие (1970–1980) – наглядно демонстрирует, что этот пласт мировой науки до недавнего времени оставался почти вне поля зрения российских учёных: из моря упоминаемых статей и монографий на русский не переведено почти ничего [1].

В том, что в оригинале сборник под редакцией Дуглас вышел в 1987 году, для российского читателя присутствует определённая горькая ирония. Исследования алкоголя заявили о себе как о состоявшемся самостоятельном направлении социальной науки в тот самый момент, когда в Советском Союзе разразилась антиалкогольная кампания, проводившаяся, как водится, по принципу «до основанья, а затем». В моих детских воспоминаниях она сохранилась довольно отчётливо – все эти пропагандистские плакаты типа «Трезвость – норма жизни» или «Алкоголь – природы боль» на фоне длинных «хвостов» за водкой, соседки Аделины, обеспечивавшей самогоном окрестных алкашей, и в одночасье исчезнувших с витрин магазинов банок с фруктовым соком, который граждане перегоняли на дому и в гаражах в ответ на горбачёвский «сухой закон». Правда, уже совсем скоро, на рубеже 1988–1989 годов, в журнале «Трезвость и культура» (!) будет опубликована, пожалуй, ничем не уступающая научному исследованию по глубине своих прозрений поэма Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки», которую и по сей день можно считать главным русским вкладом в антропологию алкоголя. Но если серьёзно, то в этом направлении знания российским социальным исследователям и правда похвастаться откровенно нечем. О причинах этого можно рассуждать долго, но в их списке на первое место напрашивается банальное ханжество, с которым было сопряжено восприятие темы алкоголя в советском обществе, а его постсоветский преемник такой подход в немалой степени унаследовал и приумножил. На повторение безумного позднекоммунистического эксперимента, ударившего по дышавшему на ладан бюджету и подорвавшего остатки доверия людей к советской власти, сегодня, конечно, никто не пойдёт, но в небезызвестных попытках борьбы с алкогольными эксцессами исключительно путём запретов безошибочно угадывается всё та же знакомая стилистика. Но давайте всё же обратимся к книге.

Для Мэри Дуглас, к середине 1980‐х годов уже добившейся статуса «звезды» мировой антропологии, этот сборник стал логичным продолжением двух её предшествующих работ – книги «Мир товаров: к антропологии потребления» (1979), написанной совместно с Бэроном Ишервудом, и коллективной монографии «Еда в социальном порядке», посвящённой пищевым привычкам и ритуалам американцев (1984). А эти работы, в свою очередь, вписываются в более масштабный исследовательский контекст 1950–70‐х годов, когда социологи, антропологи и культурологи на фоне бума послевоенного «общества изобилия» занялись изучением кодов и ритуалов повседневности, воплощённых в том числе в напитках и способах их употребления. Особый вклад в эту работу внесли французские исследователи, благо у них для анализа мира напитков имеются очевидные естественные предпосылки: вино, нельзя не согласиться с Роланом Бартом, «переживается французами как национальное достояние, это напиток‐тотем» [2]. В работе Пьера Бурдьё «Различение. Социальная критика суждения вкуса», вышедшей незадолго до сборника под редакцией Дуглас (и тоже, увы, пока так и не переведённой на русский), напитки – различные виды вина, пиво, минеральная вода и др. – выступают одним из ключевых маркеров на знаменитых схемах пространства социальных позиций, при помощи которых Бурдьё описывает структуру современного ему французского общества (похожие схемы представлены в статье Лайзы Энн Гурр о роли напитков в цикле произведений Жоржа Сименона о комиссаре Мегрэ, глава 12). Напитки, наряду с такими элементами материального мира, как автомобили, газеты, обустройство дома и т. д., оказываются, с точки зрения Бурдьё, важнейшим элементом системы «дифференциальных отклонений, позволяющих выражать самые фундаментальные социальные различия», и предоставляют «практически неисчерпаемые возможности для стремления к отличию» [3].

Французам принадлежит особая роль и в формировании собственно антропологической перспективы исследования напитков – здесь в первую очередь нужно, конечно же, упомянуть важнейшую позднюю работу Эмиля Дюркгейма «Элементарные формы религиозной жизни» и ключевой текст его племянника Марселя Мосса «Опыт о даре». Книга Дюркгейма для нескольких поколений антропологов и социологов выступает основополагающим исследованием ритуала, и связь с миром напитков здесь совершенно очевидна: напитки не только сопровождают различные ритуалы, но и их употребление само по себе нередко представляет собой ритуал. При этом в контексте нашей книги необходимо подчеркнуть, что речь идёт не только об алкоголе – ритуальные функции могут выполнять и другие напитки, например, чай (см. статью Хаима Хазана, глава 11) или отвар растения кава, используемый в церемониальных целях коренными народами Тихого океана (см. статью Элизабет Ботт, глава 10) [4]. Тем временем знаменитое моссовское эссе о даре является важнейшим источником для понимания того, почему напитки легко превращаются в нечто вроде валюты, причём с отчётливым эмоциональным наполнением, в отличие от обычных обезличенных денег. «Проставиться» по некоему подходящему случаю или в ответ на какую‐то услугу – одно из важнейших современных проявлений той разновидности взаимодействий, которые антропологи называют реципрокностью, а одновременно и способ накопления социального капитала. Как изящно и явно со знанием дела формулирует эту мысль Дуглас Марс в короткой, но предельно иллюстративной статье о докерах Ньюфаундленда (глава 4), «в бутылке крепкого алкоголя содержится примерно 20 порций – 20 единиц социального кредита, принадлежащих кому‐то одному, и эти единицы можно публично начислять себе, "начисляя" собравшимся».