То-Рек. Шаман (СИ), стр. 45

Вокруг стояли люди. Они не вмешивались, не переговаривались и даже почти не двигались. Только смотрели.

Смотрели на привязанных. На мальчишку, лежавшего без сознания. На плачущего малыша. И на меня.

На Ха-Рука Великого.

На Ха-Рука Ужасного.

На того, кто вершил суд, не повышая голоса без причины, но теперь говорил голосом, от которого у взрослых мужчин холодело внутри.

И впервые за всё это время никто не усомнился в том, что мой приговор будет исполнен.

Я развернулся и, опираясь на костяной топор, словно на посох, пошёл прочь.

Оставил ли я этим людям шанс? Скорее нет, чем да. Буду ли потом корить себя за столь радикальные меры? Скорее да, чем нет. Но что сделано, то сделано. Отматывать время назад я не собирался, как и брать свои слова обратно.

Возможно, кто-то сочтёт мой поступок жестоким, кто-то — несправедливым. Но племя не выживет, если каждый будет творить что вздумается, прикрываясь голодом, страхом или собственной значимостью. Порядок не возникает сам собой. Иногда его приходится устанавливать жёстко, даже если после этого на тебя будут смотреть с ненавистью.

Что ж, пусть смотрят. Мне не нужно, чтобы меня любили. Мне нужно, чтобы в следующий раз, когда кто-то решит поднять руку на ребёнка или унизить слабого, остальные вспомнили этот день и хорошенько подумали, прежде чем отвернуться.

Глава 20

— То-Рек, — Вел нагнал меня и пошёл рядом. — Тут женщины спрашивают, можно ли им забрать ребёнка. Или гнев предков тенью лёг и на него?

— Чего? — Я недоумённо обернулся. — Какого ребёнка?

— Ну, того, — Вел кивнул в сторону дерева, под которым всё ещё надрывался от плача малыш.

От привязанных стоял такой вой, что даже остальные маленькие дети заходились криком.

Какофония человеческого ужаса перед смертью… Не могу это слышать.

— Пусть забирают. Ребёнок ни в чём не виноват. Его это не касается.

Вот же… А я ведь даже не подумал, что они могут оставить малыша, решив, будто мой приговор касается и его. Мне казалось, тут всё очевидно: взрослые виновны, ребёнок — нет. Забирайте и растите. Что тут вообще обсуждать?

Но, похоже, люди настолько боялись ослушаться, что уже не решались даже на такое простое решение без моего разрешения.

Ладно. Хорошо хоть, хватило ума спросить.

Я развернулся и побрёл дальше.

Вел махнул кому-то рукой, видимо, давая понять, что Ха-Рук разрешил забрать ребёнка, а затем поспешил следом.

— То-Рек, — негромко спросил Рыжий, — а как это, когда через тебя предок говорит? Что ты при этом чувствуешь?

— Чего? — Я снова остановился.

Что-то голова совсем не соображает. Тормозишь, Егор. Тормозишь. Давай, соберись!

Тряхнув головой, достал флягу, сделал несколько глотков воды.

— Тебе плохо, То-Рек? Присядь, — встревожился Рыжий. — Лицо у тебя, когда ты голосом предка говорил, стало белым, как камень. Да и сейчас ты выглядишь не лучше.

Голосом предка… Я мысленно усмехнулся. Если бы ты знал, Рыжий… Это был вовсе не предок.

Но как? Как у меня вообще получилось такое провернуть?

Сейчас, когда я отвечал Велу, голос снова звучал привычно для этого тела — без прежней глубины, без той сокрушительной мощи, от которой, казалось, дрожало само пространство.

И где, спрашивается, в моём сознании находится эта чёртова кнопка «ВКЛ/ВЫКЛ»?

Я поднял глаза на друга. Лицо у Вела было серьёзным, во взгляде читалась тревога.

— Я сам пока не понял. Это было… странно.

Вел молча кивнул, словно понял больше, чем я сказал, и хлопнул меня по плечу.

— Барк будет гордиться тобой, дружище.

Он уже собирался добавить что-то ещё, но вдруг замолчал. Уголки его губ дрогнули. Вел отвернулся, прикрыл рот ладонью, однако сдавленный смешок всё равно вырвался наружу. Следом за ним — второй.

Я покосился на друга. Только что смотрел на меня так, будто я одной ногой в могиле, а теперь хихикает будто обезумил.

— Эй, Рыжий, ты чего?

Вел поднял на меня глаза. В них уже плясали чертята.

— Я просто представил, какая рожа будет у старика, когда он обо всём узнает. Да он… да он… — Вел нахмурился, пытаясь подобрать слова, но нужное выражение упорно не шло на язык.

Я покачал головой. Вот ведь нашёл время.

Хотя… если представить лицо Барка, когда ему расскажут, что предок заговорил через меня, а я после этого даже в обморок не упал, — картина и правда вырисовывалась занятная.

— Охренеет? — подсказал я.

— Хорошо-то как звучит! — тут же оживился Вел. — Ага, о-хе-ре-неет!

Я не выдержал и тоже хихикнул. Раз, другой. А потом нас обоих прорвало.

Мы стояли и давились смехом, словно вокруг не было ничего необычного. Словно совсем недавно я не говорил басом. Словно у деревьев не ждали своей участи люди, а в воздухе ещё не висело тяжёлое молчание после вынесенного приговора.

Смех постепенно начал казаться мне каким-то неправильным. За спиной оставались связанные люди, плачущие дети и лица тех, кто только что своими глазами увидел, что бывает с теми, кто нарушает установленный порядок. А мы с Велом хохотали над воображаемой рожей старика.

Но, наверное, именно поэтому и хохотали. Слишком много всего навалилось разом. Страх, напряжение, чужая кровь на моих руках, этот мой голос… Стоило хоть на миг отпустить всё это, и нас понесло.

Я вытер выступившие от смеха слёзы и шумно выдохнул.

Да уж… Какие времена, такие и нравы.

Здесь к утрате относились куда проще, чем в моё время. Или просто привыкли, что она всегда где-то рядом. Как говорится, сдох Максим — ну и чёрт с ним.

От этой мысли стало не по себе. Я покосился на деревья, и остатки веселья осели где-то под рёбрами.

Чтобы тяжёлое молчание снова не навалилось на нас, я зашагал вперёд и вполголоса принялся цитировать отрывок из песни В. С. Высоцкого «Письмо в редакцию», потому как именно этот отрывок сейчас лучше всего описывал наше с Велом состояние:

— Он то плакал, то смеялся, то щетинился, как ёж. Он над нами издевался, сумасшедший, что возьмёшь…

Вел фыркнул, но на этот раз смех вышел коротким и невесёлым.

И это, пожалуй, было к лучшему. Мы оба помнили, что произошло пять минут назад.

Люди потихоньку расходились, оставляя привязанных к деревьям. Подростки подхватили с земли жерди с привязанной к ним очередной косулей. Кто там ещё был, я особо не всматривался. Судя по всему, Кан сходил на охоту не зря. Ребята с добычей не спеша пошли следом за мной и Велом.

Мино шёл между Кадо и вторым мальчуганом, которому досталось от старших. Они тихо переговаривались, сопровождая слова жестами. Мино переводил взгляд с одного на другого, кивал и иногда повторял за ними слова и движения.

Все трое пацанов были ободраны, с синяками и ссадинами по всему телу. Но Мино на их фоне заметно выделялся: темнокожий и куда выше двух белобрысых семилеток. Смотрелась эта троица весьма колоритно.

Мать второго мальчишки с маленькой дочкой шла вместе с семейством Ракана, сразу за депрессивными и одичалой. Я заметил, что они присматривают за этой пятёркой. Похоже, взяли их под опеку.

Но больше всего меня удивили оставшиеся Серые Волки. Кто-то бросал на привязанных соплеменников полные жалости взгляды, другие предпочитали отворачиваться. Нашлись и те, кто, проходя мимо, смачно плевался в их сторону.

Бессознательного пацана сняли с носилок и осторожно уложили на землю, а Шафу помогли занять его место. Четыре женщины молча взялись за жерди, подняли носилки и понесли охотника. Дойдя до крутого подъёма, они остановились. Шафу осторожно поднялся, ему помогли и дали в руки прочную палку. Не торопясь, осторожно ступая, он пошёл вверх, а женщины шли рядом, несли его носилки и помогали охотнику подниматься.

Кан снова умотал куда-то вперёд, а Ракан и Саргай помогали Тадуху подняться в горку.

Какие же все вдруг стали разумные и заботливые. Прямо любо-дорого посмотреть.