Вторая жизнь. На этот раз я не ваша, дракон (СИ), стр. 20

— Вы улыбаетесь.

— Вспомнила, как она однажды выгнала заказчика.

— За что?

— Он попросил состарить семейную летопись так, чтобы его дед оказался знатнее, чем был.

Рейнар сел на край стола.

— И что она сказала?

— Что бумагу может сделать старше. Деда — умнее не обещает.

Он рассмеялся.

Я поймала себя на желании рассказывать еще, просто чтобы снова увидеть эту улыбку.

Вечером шестнадцатого дня мы закончили сверку последнего читаемого листа.

Торен ушел к лекарю. Снятые швы не означали, что рука зажила; ему назначили осторожные упражнения для пальцев, и он относился к ним как к личному оскорблению. Перед уходом он велел нам поесть до того, как забудем, зачем в доме кухня.

Мы забыли.

Когда я наконец отложила перо, за окном было темно. Лампа освещала круг на столе, все остальное терялось в полумраке. Рейнар читал перечень приложений, ведя пальцем по строкам. На рубашке у него осталось маленькое пятно муки: днем он пытался раскатать тесто для лепешек.

Я посмотрела на пятно и вдруг устала до невозможности.

— Хватит, — сказала я.

Он поднял голову.

— Что?

— На сегодня хватит. Я больше не различаю две соседние цифры.

Рейнар отложил лист.

— Согласен.

Я закрыла чернильницу. Он убрал бумаги в ящик. Несколько минут мы совершали простые движения, которые заканчивали рабочий день, и мне нравилось, что это получается без обсуждения.

На кухне нашлись сыр, хлеб и две холодные лепешки.

Мы ели у открытого окна. В саду пахло влажными листьями; где-то за стеной соседи спорили о том, кто забыл убрать ведро.

— По вашей классификации день прошел удачно? — спросил Рейнар.

— Ни одной испорченной страницы.

— Это высокая оценка?

— Очень.

Он кивнул с нарочитой серьезностью.

Я рассмеялась и поняла, что уже не слежу, как это выглядит.

Рейнар смотрел на меня.

Я замолчала.

— Что?

— Ничего.

— Вы так говорите, когда что-то есть.

Он опустил глаза на свою чашку.

— Я подумал, что вы редко смеетесь, когда в комнате нет Торена.

— Неправда. Я смеялась над вашим кораблем.

— Справедливое замечание.

Я улыбнулась.

Потом сказала то, о чем весь день старалась не думать:

— Мне понравилось смотреть, как вы летаете.

Рейнар поднял голову.

— Я заметил.

— И разговаривать с вами мне нравится. Когда речь не только о бумагах.

Он ничего не ответил сразу.

Это молчание отличалось от прежних. В нем не было проверки, не было счета за прошлое. Только осторожность, похожая на мою.

Я провела пальцем по краю чашки.

— Я не хочу, чтобы вы решили, будто я…

— Аделина, — остановил он меня. — Скажите то, что хотите. До того, как объясните все, чего не имеете в виду.

У меня перехватило дыхание.

— Я хочу поцеловать вас.

Он поставил чашку.

Очень тихо.

— Я тоже хочу.

На несколько ударов сердца мы остались сидеть друг напротив друга, и мне стало смешно от собственной неожиданной растерянности. Я умела прожить шесть лет брака. Умела бежать под стрелами, спорить с писцом, вынимать хрупкую бумагу из дерева. Но не знала, как пересесть ближе к мужчине, который только что сказал, что хочет меня поцеловать.

Рейнар встал.

Остановился рядом с моим стулом, протянул руку.

Я вложила в нее свою.

Он помог мне подняться. Большой палец прошел по костяшкам, осторожно, не задевая ушиб. Я могла рассмотреть светлые точки в его глазах и тонкую линию шрама у виска.

— Если передумаете… — начал он.

Я коснулась его щеки.

— Я скажу.

Рейнар наклонился.

Первое прикосновение было легким. Настолько, что я успела почувствовать собственное нетерпение и сама приблизилась еще.

Он выдохнул мне в губы.

Рука легла на спину, теплая через тонкую ткань. Я закрыла глаза и перестала думать о том, как стою, куда деть локоть, не слишком ли сильно держусь за его рубашку. Мне нравились его губы. Нравилось, что он не торопится и все же отвечает так, что сомневаться в желании невозможно.

Когда мы отстранились, я все еще держала его за ворот.

Рейнар посмотрел на мои пальцы и улыбнулся.

— Теперь у меня определенно есть пятно.

— Было и раньше.

— Вы давно заметили?

— После обеда.

— И молчали?

— Берегла ваше достоинство.

Он коротко рассмеялся, а потом коснулся губами моего лба. Не вместо поцелуя, а после, когда мы уже знали, что можем.

Я положила голову ему на плечо.

Несколько мгновений было очень хорошо.

Потом в груди поднялась знакомая тяжесть.

Я чуть отступила. Он сразу разжал руку.

— Мне нужно медленнее, — сказала я.

Рейнар кивнул.

— Мне тоже.

Я посмотрела на него с удивлением.

Он провел ладонью по моим волосам, убирая выбившуюся прядь.

— Я не хочу утром гадать, что между нами произошло.

Это я понимала.

— Тогда пусть пока произошло именно это.

— Поцелуй?

— Хороший поцелуй.

Он улыбнулся.

— Договорились.

Мы вернулись к столу и доели холодный хлеб. У меня горели щеки. У Рейнара был совершенно неубедительно спокойный вид.

Когда вернулся Торен, он посмотрел на нас, потом на две пустые тарелки.

— Чудо, — сказал он. — Поели.

Я уткнулась в чашку.

Ночью я не могла заснуть.

Вспоминала поцелуй, его ладонь на спине, собственное желание придвинуться ближе. Потом вспоминала первую жизнь и ждала, что радость оборвется привычным стыдом.

Стыд пришел.

Но радость не ушла.

Мне не пришлось выбирать между ними, чтобы признать: сегодняшний вечер мне дорог.

Утром Торен положил на стол короткую записку.

Ее передал человек, прежде работавший разъездным приказчиком на речных складах. Он утверждал, что видел Каспара после исчезновения и знает, под каким именем тот нанимается на работу. За сведения просил денег. Разговор предлагал устроить быстро, за городом, возле старой весовой.

— Почему не здесь? — спросил Рейнар.

— Говорит, не хочет попадаться на глаза людям Орсана.

Торен перевернул записку.

Внизу стояло условие: госпожа Ровен должна прийти к весовой одна. С ней он когда-то говорил у отца в конторе и ей доверяет больше, чем опальному командору.

Рейнар нахмурился.

Я перечитала строчку.

Вельск был далеко. Письмо Инге еще не успело вернуться. А здесь человек обещал назвать то, на поиски чего могли уйти недели.

— Я могу выйти первой, — сказала я. — Вам не придется показываться.

Рейнар посмотрел на меня.

Улыбки в его лице больше не было.

Глава 7. Цена чужого спокойствия

— Нет, — сказал Рейнар.

Я положила записку на стол.

— Вы еще не выслушали.

— Я прочел условие.

— Условие можно изменить.

Торен посмотрел на нас и подвинул к себе хлеб, словно решил позавтракать до того, как разговор окончательно испортится.

Рейнар стоял у окна. После вчерашнего вечера я все еще замечала его рот раньше, чем успевала вспомнить, о чем мы спорим. Это мешало злиться ровно и убедительно.

— Человек назначает встречу за городом и требует, чтобы вы пришли одна, — произнес он. — Это не вопрос хорошего настроения.

— Я не собираюсь уходить туда без вас.

— Вы только что предложили выйти первой.

— Первой — не значит одной на весь день.

Он сжал переносицу.

Торен отложил хлеб.

— Для начала я проверю, кто он. Потом будете решать, из-за чего ссориться.

Мы замолчали.

К полудню стало известно немного.

Приказчик действительно работал на речных складах. Его помнил один из поставщиков, приезжавших в Риан. С Каспаром они могли пересекаться, потому что пользовались одной почтовой артелью. Зимой приказчика уволили после недостачи; теперь он перебивался поручениями и задолжал хозяину комнаты.

— Значит, ему нужны деньги, — сказала я.

— Значит, тому, кто предложит больше, он тоже будет рад, — ответил Торен.