Вторая жизнь. На этот раз я не ваша, дракон (СИ), стр. 17

— Болит.

Он помог мне спешиться, поддержав за здоровую руку. Не поднял как беспомощную вещь. Просто дал опереться, пока я переставляла затекшую ногу.

В комнате постоялого двора Илва заставила меня сесть и принесла холодную воду.

— На собственной свадьбе ты бы выглядела свежее, — проворчала она, снимая повязку.

Я посмотрела на нее.

Она замерла.

— Прости. Глупость сказала.

— Нет, — ответила я. — На собственной свадьбе я тоже очень устала.

Илва подняла глаза.

Я быстро добавила:

— Устала бы. От всех этих приготовлений.

Она ничего не спросила, но взгляд ее стал тревожнее.

После ужина Рейнар принес ларец в нашу с Илвой комнату и поставил на стол. Мы закрыли дверь. За окном зажегся фонарь, оранжевая полоса легла на потемневший лак.

Я вынула ключ.

Замок повернулся легко.

Внутри лежали дорожная чернильница, свернутый кусок промокательной ткани, коробочка с песком и отцовская печатка. Все, как я помнила.

Я коснулась печатки.

На ручке осталась потертость от большого пальца. Отец держал ее под небольшим углом, и оттиск иногда выходил смазанным справа.

— Он брал этот ларец на склады? — спросил Рейнар у Илвы.

— Последние месяцы часто. Говорил, там за столом сидеть удобнее, чем на коленях писать.

— После его смерти вы переставляли содержимое?

— Нет. Только протерла снаружи. Хотела убрать чернила, чтобы не пролились, но крышка была закрыта. Так и оставила.

Я осмотрела переднюю стенку.

Синяя ткань вздулась у края. Дерево покоробилось раньше, чем я думала. В первой жизни повреждение казалось следствием долгих лет в кладовой; теперь стало ясно, что сырость попала внутрь еще до отцовской смерти или вскоре после нее.

Я провела лопаточкой под тесьмой.

Материя чуть отстала.

— Сейчас не надо тянуть, — сказала я, больше себе, чем остальным.

Рейнар принес лампу ближе.

— Что потребуется?

— Свет. Ровный стол. Сухая бумага для прокладок. И время.

Я уже видела край листа в узкой щели.

Так близко.

В первой жизни я выдернула панель, потому что не знала, что внутри. Один угол порвался. Я вспомнила неровный клочок, который потом подбирала с ковра, и убрала руку.

— Завтра, — сказала я. — В Риане. Здесь слишком темно.

Рейнар накрыл чернильницу крышечкой.

Он ни разу не попросил поторопиться.

Весь вечер я ждала, что он спросит: а вдруг там ничего нет? Или потребует показать хотя бы одну строку, чтобы убедиться, что не зря рисковал.

Он этого не сделал.

Когда мы остались с Илвой, она долго перебирала край одеяла.

— Я не все понимаю, — сказала наконец.

— Я тоже.

— Но сегодня ты не осталась, когда он позвал.

Мне не потребовалось уточнение, о ком она говорит.

— Нет.

Илва кивнула.

— Хорошо.

Утром мы выехали рано. Дорога прошла без происшествий, и это показалось почти неправдоподобным. Я несколько раз ловила себя на том, что жду беды за каждым поворотом, словно мир обязан вознаградить осторожность новой опасностью.

В Риане Торен встретил нас у ворот.

Посмотрел на ларец, на Илву, на мой подол.

— Все целы?

— В пределах разумного, — ответил Рейнар.

— Значит, не все.

Он помог открыть ворота здоровой рукой и принял у меня повод Руты.

— Вы сообщили об изменении? — спросил тихо, пока Рейнар занимался повозкой.

— Да. Через окно.

Торен кивнул.

— Хорошо.

От его сдержанного одобрения я почувствовала больше, чем от любого торжественного обещания доверять.

Следующий день ушел на то, чтобы устроить Илвин отъезд и подготовить стол.

Она написала племяннице. Ответ доставили с ближним почтовым рейсом: за ней могли приехать через два дня. До этого Илва объявила, что раз уж находится в доме, не станет смотреть, как трое взрослых людей питаются неизвестно чем.

Торен сразу поддержал ее.

Рейнар предупредил, что продукты может купить сам.

— Я вижу, — сказала Илва, глядя на мешок лука.

Я рассмеялась впервые с утра свадьбы.

Стол для работы поставили в комнате с самым ровным светом. Рейнар перенес свои бумаги в кухню. Я возразила, но он показал на окно.

— Вам нужен свет. Моим счетам достаточно того, что я их вообще открываю.

Я накрыла стол чистым полотном, разложила инструменты, проверила, нет ли на ткани песчинок. Илва принесла сухие листы для прокладок. Торен нашел две гладкие доски.

Ларец больше не выглядел тайником из страшного воспоминания.

Он стал работой.

На одиннадцатый день я сняла переднюю панель.

Не сразу. Сначала ослабила тесьму, потом тонким инструментом освободила край ткани. Старый клей крошился под пальцами. В одном месте пришлось остановиться и подождать, пока древесина перестанет сопротивляться.

Рейнар стоял у окна.

Я могла попросить его выйти.

Не попросила.

За панелью лежал плоский сверток, стянутый потемневшей ниткой.

Отцовская рука. Даже узел был его: он всегда делал одну петлю слишком длинной.

Я перерезала нитку и развернула верхний лист.

Первые строки сохранились хорошо.

«Астену следует доверять. Если со мной что-либо произойдет, мои выводы о поставках останутся в силе».

Я не стала читать дальше.

Подняла голову.

Рейнар смотрел не на бумагу, а на меня.

— Здесь, — сказала я.

Голос получился чужим.

Он подошел к столу.

Я повернула лист так, чтобы ему было видно. Он наклонился, не касаясь бумаги, и прочел.

Никто из нас не произнес, что теперь все будет хорошо.

Находка не отменяла ни убийства, ни засады, ни моей подписи под чужой ложью. Но между воспоминанием и настоящим впервые лег предмет, который могли увидеть мы оба.

Рейнар выпрямился.

— Спасибо, что не стали открывать его на лестнице.

Я опустила глаза.

— Я хотела.

— Знаю.

Внизу Илва звала нас обедать. Торен отвечал, что человек имеет право не быть голодным строго по часам, и сразу после этого спрашивал, что приготовлено.

Я взяла второй лист.

Он прилип к узкой бумажной полоске. Я остановилась и аккуратно приподняла край лопаточкой.

Там сохранились дата, отметка почтовой артели и имя.

Каспар Ленд.

Рядом отец написал: «Передал запечатанным. Получение у Астена проверить лично».

— Вы получили этот пакет? — спросила я.

Рейнар посмотрел на дату.

— Нет.

Я еще раз прочла имя.

Валент никогда его не называл.

Глава 6. То, что осталось между строк

На следующее утро я испортила полосу чистой бумаги, потому что рука дрогнула над чернильницей.

Черная капля упала рядом с отцовским листом.

Не на него.

Я долго смотрела на это крошечное расстояние. Потом убрала чернила на другой стол.

В мастерской Инга всегда говорила, что осторожность должна быть устроена так, чтобы не зависеть от хорошего настроения рук. Я кивала, спорила, забывала. Теперь вспомнила ее голос с такой отчетливостью, что захотелось немедленно написать.

Не о погоне. Не о Валенте.

Просто спросить, как она живет.

Я взяла чистый лист, но отложила. Сначала нужно было закончить то, что уже лежало передо мной.

Бумаги из ларца занимали почти весь стол.

Два черновика писем, лист с выписанными возражениями поставщика, несколько накладных, заметки о весе и качестве кристаллов. От сырости пострадал правый нижний угол. Там, где листы прилегали друг к другу, чернила оставили зеркальные следы.

Я не пыталась сразу прочесть все.

Подписала маленькие полоски, обозначила порядок, в котором вынула бумаги, и положила каждую отдельно. Сохранила даже обрывок нитки. Раньше это было привычным началом работы. Сегодня любое движение сопровождалось мыслью: я держу то, чего не успел договорить отец.

От этой мысли пальцы становились неуклюжими.

Я закрыла глаза, выдохнула и начала заново.

Утром пришел писец, удостоверявший мои заявления. Рейнар заранее объяснил ему, что найденные бумаги могут иметь отношение к расследованию. Он осмотрел ларец, записал, кто и при каких обстоятельствах его открыл, выслушал Илву.