Рай накануне (СИ), стр. 21

Третий стакан я выпил за Витька. Четвертый, кажется, тоже за Витька, потому что Витек заслужил: десять лет человек закупал тушенку, копал на даче погреб «на случай чего» и выслушивал наши шуточки про шапочку из фольги.

А когда БП, то есть Большой Песец, вопреки нашим насмешкам, таки пожаловал, оказался единственным, кому конец света пришелся впору, как разношенный берц. Если, конечно, Витек сохранил… то есть, сохранит душу.

Где-то на пятой сотне граммов мне вспомнилась читанная в юности сюрная книга, называлась она «Внутри и снаружи», там фигурировали стражи, которые видели гибель мира и не могли никому о ней рассказать. В юности я им сочувствовал. Теперь я знал то, чего не знал автор: рассказать-то как раз можно, но слушать никто не станет.

Я пил понемногу, с тостами, и постепенно сбился со счету. Виски догнал ром, они взялись за руки и закружились, будто комната — вокруг рыжей Австралии, и я успел подумать две вещи. Первое: окно в 23:29 я сегодня просплю, и, если Мигель скажет что-то важное, я этого не услышу…

Мордой в подушку я рухнул где-то между шестой и седьмой сотней граммов. Точно по канону, как и тогда…

Проснулся в тишине.

Не было лаванды. Не было Карининого пения в ванной. Солнечный прожектор высветил ромб не слева от кровати, а справа, и в этом золотистом свечении плавали пылинки.

Голова гудела, как барабан стиральной машины, горло выстилала наждачная бумага, а сердце колотилось так, будто уже все поняло раньше меня. И с каждым ударом улыбка делалась все шире.

Я нашарил телефон.

Шестнадцатое ноября. 07:44.

Шестнадцатое. Да-а-а! Хотелось пуститься по комнате в пляс, но я замер, уставившись на дату и боясь моргнуть. Восемнадцать витков подряд я жил в дне без будущего, как жук в спичечном коробке, и вот коробок открыли. Игла проигрывателя проскочила выщерблину на пластинке, и песня заиграла дальше.

— Получилось, — сказал я вслух, звук отдался в черепе, как эхо от удара железкой по колоколу. — Мигель, зараза, ты гений!

Я сел. Мир качнулся, но нехотя встал на место. Перстень на пальце был теплым — не раскаленным, как в ночные секунды связи, он ощущался, как чужое касание. Система пришла в этот мир минувшей ночью, и артефакты жнецов проснулись вместе с ней. Я потянулся к кольцу мысленной командой и ощутил тяжесть: триста пятьдесят килограммов, пятеро человек в стазисе.

Доброе утро, мои хорошие! У нас получилось: наступило завтра, мне осталось дождаться горничную и прикончить ее. Хотелось завершить квест побыстрее, но спешить было нельзя.

За окном, далеко внизу, выла автомобильная сигнализация, и ее не перекрывали ни голоса, ни утренний гул отеля. Мир снаружи уже часов восемь как кончился, просто я проспал похороны.

Я прокрался к окну. Внизу раскинулся покинутый пляж, пустой и мятый, как постель после бессонной ночи: перевернутые шезлонги, забытое полотенце в кромке прибоя. Вдоль волнореза туда-сюда возило одинокого надувного фламинго. Увязая в песке и спотыкаясь, брела женская фигура в распахнутом пляжном халате — брела никуда, как заведенная игрушка. Тянуло дымом.

Новый мир начинался в точности таким, каким я его запомнил, только в первый раз у меня было похмелье и не было понимания, а теперь имелось и то и другое.

Прекрасно! Просто замечательно… Или нет? Что теперь делать, ведь связи с нашими больше нет. В петле у меня было окно — три секунды в 23:29, теперь оно осталось в прошлом.

Телефон тоже приказал долго жить: вместо делений сети — прочерк, вместо интернета — вечное «подключение». Позвонить Свете и узнать, доехал ли Витек, невозможно.

А потом за дверью заскреблись.

Так скребется кошка, которую не пускают в спальню. Только вперемешку со скрежетом из-за двери доносилось утробное урчание. От таких звуков у любого нормального человека волосы бы зашевелились на голове.

А я улыбнулся, вытащил «Нагибатор» из сумки и подошел к двери. В глазок, искаженная линзой, смотрела горничная. Глаза подернуты белесой пленкой, у рта пузырилась пена.

— Иди ко мне, моя девочка, — проворковал я и потянулся к двери, чтобы ее толкнуть.

Вот он, мой путь назад. Один замах — и система зарегистрирует чистильщика Дениса Рокотова, вспыхнет маяк, и ловушка Тетыщи выдернет меня отсюда вместе с кольцом и всеми, кого я туда запер.

Если готова.

Я замер, положив ладонь на дверную ручку, и вел переговоры с самим собой. Опыт продаж научил меня главному правилу любой сделки: неподписанный договор можно править бесконечно, а подписанный — уже нет. Клан сказал «жди». Клан сказал не «готово», а «готовь». Голос Мигеля оборвался на «Сделай все…», и я до сих пор не знал, что скрывалось многоточием. Сделать что?

Оставался, конечно, шанс, что ловушка давно готова и клан сидит вокруг нее, как у телефона — родня, чей родственник в реанимации. Тогда все просто: удар, маяк, рывок — и здравствуй, пустошь.

В том и беда, что просто. Скорее всего, маяк не погаснет и будет работать, пока меня не выдернет. Промаха не будет, выдернут наверняка. Вопрос — когда. Через минуту, через час, когда у них там все сойдется. Не спросив, закончил ли я дела. Или уже все готово, и выдернут, как только я стану чистильщиком.

Чистильщиком станет тот, кто первый в этой локации кого-то упокоит. Таких немного. На весь «Эвелин» претендент один, и это только я, потому что Макс заперся в серверной и дышит в пакет, Киндерманны, группа гуру Еремея, Сергеич… — все прячутся.

Пока перебирал, что еще я никогда не смогу сделать, когда вернусь к своим, вдруг кое-что понял. Да, я пытался. Искал, но безрезультатно.

Но что, если я не там искал?

Рапторианский корабль не приземлился в Мабанлоке, а потерпел крушение! То есть сейчас он не в Секторе Ноль, а где-то выше… Кема говорил, что они прибыли за две недели до Жатвы. Я знал это точно, как знал и то, что станет с экипажем: Жатва выпотрошила троих, один остался.

Великий буфо Го Дзи к сегодняшнему утру — уже оболочка. А вчера, пятнадцатого, — еще нет. Вчера он живой, разумный и знает то, за что жнецы приговорили Кему, а заодно и меня. В настоящем это знание не купить ни за какие уники. А во вчерашнем дне можно просто спросить Го Дзи. Нужно только как-то выйти на связь. Я очень надеялся на то, что в моей голове в этой версии меня что-то останется от наследия Го Дзи.

Ну а дальше…

Дальше — простая арифметика. Снаружи мой виток занимает полторы минуты. Сорок дней тут — час там. Стоит оно того? Стоит, потому что до прибытия Охотников время есть.

Короче, убивать горничную нельзя, иначе дверь во вчера захлопнется навсегда: маяк, рывок, будущее, где дом. Домой я хочу так, что зубы сводит, но такой шанс…

Убрав ладонь с ручки, я отступил от двери.

— Извини, подруга, — сказал я. — Упокоение переносится. Ничего личного.

Горничная урчала и скреблась. Она никуда не спешила, и это нас объединяло.

Я сел на кровать лицом к двери, положил «Нагибатор» на колени и стал ждать: заберет ли меня петля обратно во вчера, или я только что своими руками запер себя в мире, где я никто, зовут меня никак, а через месяц сюда придет все то, что я уже один раз еле пережил. Логика подсказывала: аномалия свое возьмет, пластинка доиграет, и игла вернется в выщерблину. Логика, правда, умалчивала, когда именно и что от меня останется в промежутке.

Впервые за восемнадцать витков я болел за петлю.

Интерлюдия

Константин

В детском доме время было единственной собственностью, которую нельзя отнять, потому у Константина появились внутренние часы. Костя считал его постоянно: четыреста секунд до конца тихого часа, полторы тысячи до ужина, двадцать две — пока воспитательница дойдет от двери до окна.

Нина Елизаровна однажды подарила ему настоящий будильник, но будильник не понадобился: к тому моменту Костя определял время с точностью до минуты в любое время суток, даже проснувшись среди ночи. Позже этот навык кормил его на бирже, где опоздать на десять секунд означало опоздать навсегда. Потом много лет не был нужен вовсе.