Проклятый город (ЛП), стр. 84
— Какого…
— Прости, — задыхаюсь я, садясь. — Прости меня.
Но я не одна. В углу коттеджа стоит другая я. В мини-юбке и объемном свитере. И другой Рид. Мы разговариваем. После нападения в Виндзоре. Перед тем как впервые переспать. Я рассказываю ему о ночи, когда погиб мой отец.
— Целая стая демонов Выводка расправилась с одним из лучших охотников Астеры, — говорит он. — Ты была там?
У меня скручивает живот от мысли, как они, должно быть, хвастались перед ним этим убийством. Я лишь киваю.
— Вив…
Он потрясен. Но не только моей историей. Он что-то узнал. Какой-то кусочек головоломки встал на место.
— Мне так жаль…
— Вив…
В голосе настоящего Рида смешиваются раздражение и сочувствие, но я не вижу его лица, потому что уже вскакиваю с кровати.
— Мне просто нужно немного свежего воздуха, — говорю я, изо всех сил стараясь унять обрывки воспоминаний и пульсирующую жажду крови.
Умоляю сирабракс замедлить разрушение моего разума. Пытаюсь удержать голос от дрожи, натягивая первые попавшиеся штаны.
Я совершенно не помню, как добралась до входной двери коттеджа Рида. Как оставила свои воспоминания в его спальне. Едва ощущаю каменные плиты под ногами, пока иду, сама не зная куда. Уже несколько дней я не вдыхала ночной воздух. На глаза наворачиваются слезы. Фонари вокруг профессорского двора светятся, словно глаза в темных кустах. Я убеждаю себя, что никто за мной не наблюдает. Изо всех сил пытаюсь в это поверить. На всякий случай бросаюсь к деревьям, где меня не будет видно. Сердце пульсирует. Шрам тоже.
Когда я достаю телефон, руки дрожат. Набираю номер, не задумываясь.
Дикон отвечает после первого же гудка.
— Что случилось?
Я не могу придумать, что сказать. От одного звука его голоса сердцебиение замедляется. Я делаю вдох.
— Ничего.
Но голос у меня тонкий, словно бумага.
На другом конце провода Дикон затягивается сигаретой. Слышится тихий выдох дыма через ноздри, и этот звук успокаивает мои бешено скачущие мысли. Мне кажется, он один, но я не уверена. Представляю его на балконе, смотрящим на море. Делаю еще один вдох.
— Уже наскучил мой братец?
— Конечно нет.
Но туннельное зрение отступило, и теперь я различаю вдалеке мягкое сияние столовой и охотников Цитадели, снующих туда-сюда и внимательно высматривающих меня. От того, как сильно я сжимаю челюсти, они начинают болеть. По свежей весенней траве у моих ног проскакивает кролик.
После долгого молчания Дикон спрашивает без особой резкости:
— Ты собираешься рассказать, зачем звонишь?
— Прости, — вздыхаю я. — Со мной все хорошо.
Еще одна затяжка. Снова тишина. Интересно, он над чем-то раздумывает? Осознание того, что я научилась различать тончайшие оттенки разнообразных пауз Дикона, немного тревожит.
— Сны были? — спрашивает он.
Я качаю головой, хотя знаю, что он меня не видит. Как бы мне хотелось сообщить ему хорошие новости.
— Уже посмотрела «La Douleur Exquise»?
Я едва не смеюсь.
— Вообще-то сегодня.
Сердце болезненно сжимается от печальных воспоминаний. Я упираюсь босым пальцем ноги во влажные травинки.
— Ревела как маленькая.
— Поздравляю, ты не робот.
— А ты плачешь? — спрашиваю я, чуть крепче сжимая телефон. — Когда смотришь его?
Дикон делает вдох.
— Каждый чертов раз.
Меня удивляет, насколько отчаянно хочется увидеть эту его сторону. Мягкий ветер скользит по плечу, и я вздрагиваю. Это слишком рискованно. Я стою полуодетая в профессорском дворе, в спортивных штанах Рида и поношенной майке, когда время ужина уже давно прошло. Если меня кто-нибудь увидит…
— Мне пора, — наконец говорю я. — Спасибо.
Дикон не спрашивает за что.
— Еще увидимся, Вивьен.
Глава 40
— Нет, нет и нет, — заявляет моя мама дрожащей продавщице. — Я сказала: никакого розового.
Миниатюрная женщина улыбается сквозь подступающие слезы.
— Мисс Аббот, вообще-то это телесный оттенок…
— Тогда никакого телесного, — отрезает мама. — Принесите все зеленые платья, какие у вас есть.
Женщина поспешно удаляется, сжимая трясущимися руками потрясающее платье.
— Ты доведешь ее до аневризмы, — замечаю я, прислонившись к зеркалу в малиновом чудовище из фатина.
— Может, такой девице это даже на пользу пойдет, — фыркает мама, ковыляя к бархатному диванчику в платье силуэта «русалка».
— Аневризма? — переспрашивает Нора. — Каким образом?
Но мама ее игнорирует. Идет уже третий час нашего платьевого безумия, и мы обе успели вывести ее из себя. Даже Норе редко удается действовать маме на нервы, но сегодня все на взводе. Неважно, что до гала-вечера осталось два дня, а мама посреди обычной примерки вдруг решила, что платья, которые мы выбрали еще несколько месяцев назад, недостаточно «сочетаются между собой». Неважно, что мне понадобились часы, чтобы убедить Рида, что я никак не могу пропустить примерку, и пришлось снова воспользоваться париком. Неважно, что теперь он и Эллиот тайком дежурят возле примерочных, охраняя меня, словно агенты секретной службы. Настоящая проблема в том, что даже самая роскошная примерочная этого универмага в СТЦ слишком мала, чтобы вместить наше тройное дурное настроение. И это еще до того, как в углу начала расти свалка отвергнутых платьев.
Нора дуется, потому что Фиона по уши завалена подготовкой к гала-вечеру и еще сотней дел, о которых не может ей рассказать. И никак не заткнется насчет салфеток цвета яичной скорлупы! Мама никак не найдет оттенок, который одинаково хорошо смотрелся бы на нас троих. Вив, почему в любом цвете ты выглядишь еще бледнее? А я играю в изматывающую, буквально заставляющую меня потеть игру «не покажи никому шрам на спине». Платья с открытой спиной меня смущают, и нет, я сама справлюсь с этой чертовой молнией в совершенно недоступном месте, спасибо.
— Я вернулась! — радостно щебечет воспрянувшая духом продавщица, вкатывая в примерочную стойку с платьями, набитую перьями, пайетками и атласом всех оттенков зеленого. — Вот эти точно произведут впечатление, особенно шартрез…
— Нет, — произносит мама, скрестив руки на груди. — Нет, нет. Мы будем похожи на лягушек.
Продавщица прячет сокрушительное поражение за приклеенной улыбкой и совершенно мертвым взглядом.
— Конечно. Вы правы.
Я бросаю на Нору недоуменный взгляд. Та лишь пожимает плечами с другого конца примерочной. И что ты предлагаешь мне сделать?
— А может, голубой? — предлагает женщина маме. — Благородный цвет. Королевский. Внушает доверие!
— Это что, игра в ассоциации? Выйдите, — велит мама продавщице, и та поспешно ускользает.
— Мне очень идет голубой, — замечает Нора.
— Слишком мрачно. Все трое в голубом… словно на похоронах.
Я готова насадить себя на сломанную вешалку в углу.
— Это черный цвет.
У мамы звонит телефон, избавляя нас от очередного спора.
— Алло?
Я уже собираюсь рухнуть на диванчик, когда по венам прокатывается ледяная волна.
Хотя голос из трубки приглушен, я узнаю его. Жестокий, холодный. Каспар. Я почти убедила себя, что он больше не крутится возле мамы после того, как она раз за разом отвергала его романтические ухаживания.
— Мы как раз направляемся в учреждение, — говорит Каспар на другом конце провода. — Скоро все будет готово, и вы сможете ее навестить.
— Огромное вам спасибо, — отвечает мама. — Вы настоящий святой, честное слово.
Когда она заканчивает разговор, у меня вырывается горький смешок, и мама одаривает меня уничтожающим взглядом.
— Мам, мне скоро нужно возвращаться на работу.
Я уже схожу с вращающегося подиума и роюсь в сумке, проверяя, на месте ли кинжалы. Даже если Верховный Тан понятия не имеет, кто я такая, не говоря уже о том, где нахожусь, одного звука его голоса достаточно, чтобы мне захотелось немедленно вернуться в Харкер.