Проклятый город (ЛП), стр. 53

Мы все одинаковые. Хороших парней не существует.

Эта мысль слишком масштабная и пугающая, чтобы разбираться с ней прямо сейчас, поэтому я роюсь в прикроватной тумбочке из дорогого темного дерева, на которой стоят догорающие черные свечи и темно-красные кустовые розы, и достаю две стопки проявленных фотографий.

Огромная кровать проседает под моим весом, когда я устраиваюсь поудобнее. Чистые белые простыни, пахнущие стиральным порошком, собираются складками вокруг меня. Поскольку я ужасная трусиха, а сердце и без того колотится слишком быстро, сначала открываю снимки со своей полуформатной камеры. Перебираю фотографии: рабочие на стройке в Лете, женщина, вышедшая покурить в изнуряющую летнюю жару. Особенно мне нравится кадр уставшей пары на скамейке где-то возле Виндзора. Ее пальцы переплетены с его, он нежно смотрит на ее профиль, пока она наблюдает за закатом.

Я перекладываю этот снимок в конец стопки, делаю пометку на негативе, чтобы перепечатать его в черно-белом варианте, и перестаю дышать, когда вижу следующую фотографию.

Это снимок Рида, который я сделала в метро по дороге из Шайло. На его лице та самая мучительно красивая полуулыбка. Улыбка, которая еще не совсем смех, которая появляется, когда он хочет разозлиться, но не может скрыть веселье, прорывающееся наружу. Я помню тот момент так отчетливо, словно все происходит прямо сейчас, в предрассветные часы в спальне высотного здания. Между мной, сверкающим городом за окнами и воспоминаниями больше ничего нет.

— Я не принимаю наркотики, но мне кажется, что я под кайфом.

— Тогда у меня для тебя новости.

Его улыбка заливает вагон золотистым светом.

Я роюсь в сумке в поисках фотоаппарата.

— Сиди вот так.

Одинокая слеза падает на фотографию, и я стираю ее большим пальцем, стараясь не повредить свежую краску. Провожу рукавом по глазам и кладу снимок на прикроватную тумбочку. Хватит. Он бы не хотел, чтобы я по нему плакала.

Он не хочет, чтобы его нашли. Ни ты, ни я.

Прежде чем слезы успевают снова подступить, я возвращаюсь к стопке. Еще несколько снимков незнакомцев, пара фотографий граффити возле художественной галереи в Вавилоне. Белые оленьи рога — символ Белого Оленя, который встречается по всей Астере. До сих пор я никогда не связывала одно с другим. Перебираю несколько фотографий из Харкера: плющ, ползущий по красному кирпичу; студенты в темно-синей форме с высокими стопками книг; Эллиот, смеющийся в общей гостиной с буррито в руке.

Последняя фотография в стопке сделана прошлой осенью, в ночь Хэллоуина, в «Паутине». Пенни в костюме танцовщицы гоу-гоу, София в своем белье Медузы, Эллиот, Питер… Питер. Смотрит на Софию. Она сияет своей ослепительной улыбкой. Той самой, от которой подкашиваются колени у всех в радиусе десяти миль. А Питер просто смотрит на нее. В его взгляде нечто большее, чем тоска. Большее, чем безответная любовь. Так смотрит мужчина, которому уже все равно. Который предпочел бы остаться на ее орбите хотя бы бесполезным куском космического мусора, лишь бы не оказаться где-нибудь еще.

Эту фотографию я тоже кладу на прикроватную тумбочку.

Сердце болит от тоски по времени и месту, о существовании которых в прошлом году я даже не подозревала. По жизни, которую научилась не просто принимать, но и любить всем сердцем. По людям, с которыми, возможно, мне уже никогда не удастся быть так же близко, как прежде.

Я пытаюсь понять, что могла сделать иначе. Как мои врожденные недостатки — эона, охотницы, человека — привели к той каше, в которой мы все оказались: Рид, Китти, Лайра, даже Пенни и Фиона. Как я их подвела. Я знаю, какие ошибки совершила: не догадалась раньше, что затевает Дрисколл, сомневалась в Лизетт, когда еще не раскрыла тайну Фионы, попалась в ловушку Лэндона…

Но я до сих пор не понимаю, как Дрисколл узнал, кем я являюсь. Кто я такая. Откуда он знал, что нужно похитить Пенни. Может, мне вообще не следовало просить его о помощи. Не стоило приходить в тот коттедж и рассказывать, что у меня дурное предчувствие насчет клуба под названием «Лихорадочный сон».

Ну давай, борец с преступностью.

Я не могу сдержать горький смешок. Я до сих пор ошибаюсь. Насчет этого места. Насчет человека, которому оно принадлежит.

Но я ничего не могу поделать и с тем инстинктом, который в тот день привел меня к Дрисколлу. Дикон шутил, но… Может, мое постоянное стремление бороться за добро вовсе не врожденный недостаток. Я пришла в тот коттедж, чтобы бороться за Лайру. Отправилась в доки, чтобы спасти Пенни. Поднялась в сторожевую башню, чтобы помочь Риду.

Это новая мысль: охотничья сущность внутри меня — не то, с чем нужно мириться или что следует принимать, стиснув зубы, как всегда говорил Рид. Как он сам относился к своей демонической природе. Может, способность использовать собственную тьму, чтобы защищать тех, кто не может защитить себя, — это нечто особенное. Разве не об этом только что говорила Пенни в гостиной? Разве не поэтому она гордится мной, несмотря на все, через что ей пришлось пройти по моей вине?

Я делаю долгий, укрепляющий дух вдох и медленно выдыхаю. Хаунд шевелится у моих ног. В руках у меня вторая стопка фотографий, снятых на серебристую тридцатипятимиллиметровую камеру. Подарок Рида. Время пришло. Я сдергиваю резинку с конверта и вытаскиваю снимки.

Первые несколько размыты. Серые, синие и коричневые пятна. Ничего невозможно разобрать, и я решаю, что, если остальные фотографии ничего не дадут, вернусь к этим. Надеюсь, Рид просто пытался разобраться, как пользоваться камерой, и понимал, что ему в любом случае придется доснять пленку до конца, чтобы я обратила на нее внимание и отдала в проявку.

Чем дальше я продвигаюсь по стопке, тем четче становятся изображения. Передо мной фасад ресторана. Я узнаю его: «Саймон и сын» в районе Камелот. Я никогда там не ела, но говорят, что там готовят лучшие бургеры в городе, а очередь за столик растягивается на целую милю.

Я продолжаю листать фотографии, и на каждом следующем снимке изображение приближается все ближе к надписи «СЫН». Он снимал издалека, с приличного расстояния. Пытался остаться незамеченным там, где прятался. На последних двух фотографиях уже нет ресторана. На одной — газета «Астера Таймс» с датой, предшествующей тому дню, когда я нашла фотоаппарат: понедельник в январе. На другой — огромная часовая башня в Камелоте. Третья по популярности достопримечательность Астеры после Разлома и Виндзора. Часы показывают ровно пять вечера.

Я еще раз перебираю все фотографии, но ничего не нахожу, кроме усиливающейся пульсации за глазами. Зато сама отвечаю на собственный вопрос, почему Рид не сделал ни одного снимка себя, чтобы доказать, что именно он оставил мне фотоаппарат: если бы камера попала не в те руки, он ни за что не захотел бы оставить улики, которые помогли бы Финну его выследить.

Когда пульсация в голове становится невыносимой, я смотрю на часы и понимаю, что уже почти три ночи. Я просидела над фотографиями гораздо дольше, чем это могло принести пользу. Если хочу расшифровать хоть какое-нибудь послание Рида, мне нужно поспать.

А чтобы уснуть, нужно принять что-нибудь от головной боли. Я закутываюсь в толстовку Эллиота с символикой Харкера, поднимаюсь и начинаю рыться в сумке, которую сегодня собирала в такой спешке, и понимаю, что забыла адвил.

Но, может, у Дикона найдется что-нибудь. С трудом представляю, как он глотает обычные безрецептурные обезболивающие, учитывая, что он добровольно позволил мне всадить нож ему под ребра и, насколько я понимаю, каждый день носит на шее серебряную цепочку, но попытаться стоит.

Я выскальзываю из комнаты и обнаруживаю, что жилые помещения погружены в умиротворенную тишину. Большинство штор на огромных окнах с видом на весь город задернуты: огни Астеры даже в такой час не дали бы никому уснуть. К счастью, я прекрасно вижу даже в кромешной темноте. Более того, мое двухцветное ночное зрение в сочетании с абсолютной тишиной этого часа странным образом успокаивает все тело. Охотникам бывает изнурительно воспринимать каждую мелочь, весь день, каждую секунду. Именно поэтому в купальнях Харкера рядом с парной стоят камеры сенсорной депривации.