Проклятый город (ЛП), стр. 37

Ложь звучала бы убедительнее, если бы голос Фионы не дрогнул, но я не спорю. Донмер тоже.

— Нам нужен лишь фрагмент одного из твоих крыльев, чтобы скрыть сирабракс у нее на спине.

Я хмурюсь.

Если крылья фей обладают маскирующими свойствами, об этом мне еще не доводилось слышать. Хотя, если подумать, логика есть. В отличие от остальных лимантрийцев, феи умеют сливаться с окружающей средой, становиться невидимыми, летать — и вся эта сила заключена в их крыльях.

Донмер задумчиво прижимает ко рту несколько тонких пальцев в золотых кольцах. Я задерживаю дыхание и, готова поклясться, слышу, как Фиона делает то же самое. В камине потрескивает огонь, а мой чай постепенно остывает.

— Хорошо, — наконец говорит Донмер так тихо, что я едва различаю слова. — Повернись, Вив.

Фиона с шумом выдыхает.

— Спасибо, Розалинд.

— Пожалуйста, будь осторожна, — просит Донмер подругу.

Хотя я понимаю всю сложность ситуации, мне все равно кажется странным слышать такое о руководящем органе лимантрийцев. Если они не узнают, что во мне сирабракс, бояться их ведь незачем, верно?

— Будем, — заверяет ее Фиона.

Я встаю с подушки, поворачиваюсь к Донмер спиной и расстегиваю молнию на спине своего платья в стиле Уэнсдей Аддамс. Хорошо, что я смотрю на Фиону, когда слышу резкий вдох Донмер. Не люблю, когда меня жалеют. Особенно преподаватели.

Поскольку я отвернулась, то не вижу, как она отделяет кусочек собственного полупрозрачного перепончатого крыла, но слышу липкий звук, с которым тот отрывается, и легкую дрожь в дыхании Донмер.

— Не двигайся, — говорит она.

Я стискиваю зубы, сжимаю кулаки и готовлюсь к вспышке боли, потому что привыкла: все, что касается моего шрама, обязательно причиняет боль. Но в тот миг, когда фрагмент касается спины, я ощущаю лишь приятное дуновение воздуха на коже. Ноздри наполняет аромат лаванды и цитруса.

— Готово, — произносит Донмер голосом, похожим на перезвон колокольчиков.

Она застегивает мне платье, и я поворачиваюсь к ней.

— Никто не сможет почувствовать эту магию. Шрам будет невидим, и ни одно заклинание его не обнаружит.

— Надолго?

— Сирабракс трудно скрыть. Моей силы хватит максимум на час. Но вот.

Она расправляет одно крыло — в сиянии свечей оно светится и переливается, словно солнечный луч, — отщипывает еще один кусочек и протягивает мне. Фрагмент тонкий и липкий, поблескивает на ладони.

— На случай, если понадобится больше времени.

— Спасибо.

Фиона тепло обнимает Розалинд.

— Верховный Тан, — начинает она. — Это…

— Не говори мне, — перебивает Донмер. — Не раньше, чем Старейшины решат, как действовать. Я не хочу взваливать на себя необходимость лгать им, если они решат, что эту информацию не следует широко распространять.

И это должно было стать для меня первым тревожным звоночком.

Мы с Фионой пробираемся через сугробы за пределами Старого кампуса. Минуем безмолвное поле для лакросса, пустой колизей и замерзшее озеро Хеллебор — темное зеркало, отражающее затянутый облаками лунный свет. Добравшись до Непостоянной чащи, мы следуем за охотниками Цитадели в темно-синей боевой форме, которые постоянно несут здесь караул.

В лесу ночные твари провожают нас светящимися глазами-бусинками, пока переплетение деревьев наконец не расступается, открывая огромный дворец в самом сердце чащи.

— Охренеть, — выдыхаю я.

Фиона и четверо сопровождающих нас охотников Цитадели награждают меня одинаково неодобрительными взглядами.

Но, по-моему, реакция вполне оправданная. Цитадель не уступает великолепием средневековому замку: известняковые башни взмывают в ночное небо, кованые ворота, ивы склоняют ветви во внутренний двор перед массивными укреплениями и каменными дверями.

Мы следуем за одним из охотников Цитадели через ворота, охраняемые еще как минимум двадцатью. Они вооружены всем подряд — от кинжалов и луков до пистолетов с серебряными пулями. Эдакий Форт-Нокс среди лимантрийских крепостей.

Внутри Цитадель меньше напоминает грозный европейский замок и больше — Западное крыло Белого дома. Несмотря на поздний час, главный зал залит светом огромных люстр и полон охотников Цитадели, снующих из комнаты в комнату и просматривающих досье, где, как я могу предположить, собрана информация о всевозможных появлениях девиантов, убийствах и их сокрытии. Но здесь же стоят ряды столов из красного дерева, за которыми выпускники-охотники — подозреваю, скорее типажи Питера, чем Эллиота — стучат по клавиатурам ноутбуков, вполголоса разговаривают по телефону и изучают манильские конверты с пометкой «СЕКРЕТНО».

— Это… — я качаю головой. — Совсем не то, чего я ожидала.

— Все, благодаря чему функционирует лимантрийское общество, происходит в этих стенах, — объясняет Фиона, пока нас ведут вверх по бесконечным рядам каменных ступеней. — От таких смертельно опасных задач, как уничтожение группировок Выводка и вампирских гнезд, до банального просмотра записей с камер наблюдения.

— Записей с камер?

— Одна из многочисленных обязанностей Цитадели — скрывать деятельность девиантов и лимантрийцев от любопытных глаз смертных.

Логично.

Камера наблюдения с куда большей вероятностью заснимет вампира, высасывающего кровь из какого-нибудь таксиста, чем что-либо другое. Похоже, Цитадель может заодно претендовать на звание Большого Брата.

— Пришли, — сообщает охотник Цитадели, когда мы останавливаемся перед огромными двустворчатыми дверями. — Вас ожидают.

Я не спрашиваю, откуда они знают. Не хочу представлять, насколько велика власть Старейшин. Я и без того достаточно нервничаю. Сердце бешено колотится, пока Фиона бросает на меня последний проницательный взгляд. Я пытаюсь вспомнить все, что она сказала по дороге. Меньше слов, никакой лжи. Говорить буду я. Она знает меня почти шесть лет. Знает, как ловко я умею растягивать правду и обходить ее по краю. Нам нужно лишь рассказать им о Каспаре и уйти.

«Уберут его — появится новый Тан, как новая голова у гидры».

Лучше знакомый дьявол, чем незнакомый, да?

Я выбрасываю Дикона из головы, когда двери перед нами распахивают. Фиона знает, что делает. Я доверяю ей свою жизнь. В буквальном смысле.

Зал, где заседают Старейшины, на первый взгляд не выглядит особенно роскошным, но жизнь среди голубой крови Астеры научила меня распознавать тихую роскошь. Скрытое богатство, если хотите. Пол выложен дорогим деревом. Его полируют каждый день — ни единой потертости. Диваны напротив низких деревянных журнальных столиков усыпаны пледами с числом нитей выше, чем волос у меня на голове. Свет ламп приглушенный и уютный. Воздух наполнен ароматом цветов, цену которых мне даже страшно представить. И это всего лишь их рабочее место. Любопытно было бы взглянуть на жилые покои, которыми Старейшины и их семьи наслаждаются в этом тщательно охраняемом замке. На еду, которую они едят. На места, которые получают в театрах Астеры.

В дальнем конце зала Старейшины сидят на пяти тронах, которые вполне могут быть отлиты из чистого золота. Трое мужчин и две женщины — все старые, иссохшие от возраста. Уши заострены, телосложение чуть крупнее человеческого — среди пятерых на тронах нет никого ниже шести футов, — а лица испещрены глубокими резкими морщинами. Но больше всего в глаза бросается богатство. Драгоценности, тончайшие ткани. Итальянская кожаная обувь.

Где-то глубоко в животе начинает укореняться злое, возмущенное чувство. Эти пять стареющих лимантрийцев, к которым мы приближаемся, ничем не отличаются от неприлично богатой элиты Астеры к северу от Разлома. От того же Каспара Харлока, например.

Но по мере того, как мы подходим ближе, по телу расползается еще одно ощущение. Мне требуется целая минута, чтобы понять, что это, настолько оно неожиданно. Но когда до меня наконец доходит, я спотыкаюсь о богато украшенный ковер. По шраму, которого у меня якобы нет, вверх ползет выкручивающее, колючее, грызущее чувство.