Дети окраин, стр. 20

В школе я пыталась преодолевать свои страхи. Вместе с приятелями, стоявшими на учёте в детской комнате милиции, прицеплялась к товарным поездам, забиралась по пожарной лестнице на крыши, и, обмирая, смотрела вниз, на неухоженные дворы восьмидесятых. Карабкалась на деревья, стараясь не замечать, как прогибаются и трещат подо мной ненадёжные, тонкие ветки.

Теперь каждую ночь снились и эти дворы – вид сверху, и ломкие ветки, предательски потрескивающие, и безупречно гладкий рельс, стремительно бегущий рядом с моим повисшим на подножке тельцем… А когда я поднималась на последний этаж гипермаркета, ноги дрожали и становились ватными, а руки судорожно вцеплялись в поручни.

В этот период, как нарочно, ко мне попала старая, затрёпанная книга Рэя Брэдбери. Я любила старые книги, и эту принесла с помойки. Казалось, Рэй Брэдбери был мною зачитан в детстве, но это были не притчи о «землянах на Марсе», нет – настоящая, сильная проза, наполненная мрачной энергетикой, мистикой и философией смерти. Особенно меня потряс рассказ «Коса», герой которого косит пшеницу в огромном поле необыкновенной косой, приводя в исполнение приговор обреченным на смерть людям. Наткнувшись на колоски своих жены и детей, он пытается схитрить: обходит их стороной, не срезает жизни близких. Но в тот же день сгорает его дом, и, вернувшись с поля, он находит своих среди пепелища: ни мёртвых, ни живых… Они просто ждут, когда он выполнит работу, – и он идет её выполнять. Дымят печи концлагерей, бомбы падают на города, разбиваются самолеты. А он всё косит и косит.

Вот бы научиться так писать!

Странные фантазии и видения одолевали теперь меня в самых обыденных ситуациях и местах. Например, на эскалаторе. Куда едет встречный поток пассажиров? Зачем движущаяся лента тащит их под землю?! Только теперь мне стало понятно: на фарш! А они едут спокойные, ни о чём не подозревая. А то вдруг мерещилось, что люди спускаются под землю в гробах, с безмятежными выражениями на землистых лицах.

Я чувствовала недоумение, почти презрение к этим людям. Хотелось бросаться на них, трясти за плечи, кричать: вы же знаете, что умрёте! Почему не вопите от страха, не катаетесь по земле? Почему все тратят жизнь на ерунду, и никто не изобретает эликсир бессмертия?

Я почти разучилась спать и есть. Вечерами, склонившись над детскими кроватками, с ужасом вглядываясь в черты детей, не узнавала своих мальчишек: на меня смотрели потухшие глаза маленьких старичков…

Когда я вспоминаю тот период, первое, что всплывает – боль. Я чувствую её раздирающие коготки и слышу тяжёлую музыку, долбящую мозг через наушники: Rammstein, Rotting Christ, Linkin Park.

Вот бреду я, с баночкой алкогольного энергетика в руке. В ушах раздаются удары молотка и тревожный вой электрогитары. А перед глазами вместо снега пузырится чёрная масса.

Даже Алексей начал проявлять признаки тревоги, видя, что со мной творится.

От экзистенциальных проблем здоровые люди не свихиваются и не впадают в депрессию. Здоровым людям, с ума сошедшим, как правило, не хватает кое-каких веществ в организме. В моём случае этих веществ было два: кальций и серотонин. Двое мальчишек за три года высосали мою жизненную энергию, съели мой серотонин и кальций. Мои руки и ноги стали худыми, как палки, кожа была покрыта сыпью.

Что осталось от того периода? Абсолютно ничего; свои мрачные стихи и рассказы я написала позднее. Я на какое-то время вышла из строя, и лежала, уткнувшись в стенку, ни о чем не думая и ничего не чувствуя. Поэтому я даже почти ничего не помню, и, соответственно, не смогу рассказать о том депрессивном эпизоде. Кто отпрашивался с работы, чтобы заниматься Павликом – Алексей, тётя Нина или моя мама, – не знаю. Сколько продлились мои вынужденные каникулы? Что-то около трёх недель.

Повезло: мама нашла хорошего психиатра, и тот прописал мне микстуру Кватера. Никаких антидепрессантов, нейролептиков; простое дедовское средство, настоянное на травах. Ну, а то, что в состав зелья входит бромид – вещество, тормозящее любовное желание, так это проблема Алексея, а не моя.

Я начала оживать. Вдруг захотелось чего-нибудь вкусного. Развеселила старая комедия, показанная по телевизору. Я инициировала семейную прогулку в парке с санками… Правда, молоко пропало. Так ведь и Павлик подрос, вот-вот пойдёт своими ножками. Вопрос отнятия ребёнка от груди отпал сам собой.

В последний день, когда я попыталась приложить его к груди, Павлик быстро задремал, и, вяло почмокав, вскоре выплюнул сосок. Я долго укачивала его на руках, с грустью думая о том, что, наверное, больше никогда не буду кормить малыша. Он был такой красивый, в голубом вязаном костюмчике, с круглой, абсолютно правильной, густо покрытой черненькими волосиками головой. Во всех отношениях приятное тёплое существо, никогда не оравшее гнусно, не доставлявшее никому хлопот, спит у меня на руках.

Как я могу предать это существо? Какой такой невроз, если я – мама?

14. Вечер испорчен

Две тысячи третий год мы встретили без электричества, без холодной воды, зато с семейным скандалом. После часа ругани Алексей, полноценно отметивший праздник на работе (и, видимо, поэтому злой), полез в подвал проверять пробки и наткнулся на свору собак. «Там была настоящая собачья свадьба! – почти с ужасом рассказывал он. – В двадцатиградусный мороз! А я думал, это только весной у них…»

Замёрзший, с порванной штаниной, зато протрезвевший, Алексей вернулся домой.

Так и не дозвонившись до аварийной службы, в одиннадцатом часу мы помирились и легли спать. Поскольку я боюсь темноты, свет в нашем коридоре никогда не гаснет. Тем непривычнее было засыпать на Новый год в кромешной темноте, под фейерверки, громыхавшие с улицы, под стуки и стенания мужика, застрявшего в лифте на нашем этаже.

И тут зазвонил телефон. Алексей, ворча и натыкаясь на мебель, пошёл отвечать на звонок.

– Алло, – услышала я его хмурый голос.

После небольшой паузы он произнёс уже другим тоном, почти заискивающе:

– Ляля, это ты? Да, это я – Лёха! Ляля, а почему так официально: «Алексея», «Викторию»? Ладно, и тебе счастья.

Ему что-то ответили, и он отозвался:

– Понятно… У нас все хорошо. У Вики только невроз был. У психиатра лечилась… Что? Сейчас позову!

И в кромешной тьме я бежала, неслась к Алексею, чтобы выхватить у него трубку.

– Привет, – весело крикнула Ляля – казалось, с другого конца света. – Ты что меня пугаешь? Какой ещё невроз? Совсем нельзя без присмотра тебя оставить? Ох, дождёшься, наведу я порядок в вашем семействе!

– Ляля, как ты? Где ты пропадала?

– Нигде я не пропадала. У Светы мать слегла, а она только устроилась на работу продавцом, сутки через сутки. Вот мы с Лёвушкой и возились два месяца с её дочкой. Устала – не представляешь, как! Хорошо, что мать поправилась…

Значит, полоса отчуждения миновала, Ляля вернулась, и всё будет, как раньше?

– Я по тебе соскучилась, – продолжала Ляля. – Сегодня праздника нас лишили. Но завтра мы с Сашей вас ждём. Придёте?

…Я заснула счастливая, в третьем часу. А под утро везде зажегся свет! Заплакали разбуженные дети, зачертыхался Алексей…

Наступил Новый год.

На следующий день мы вновь встретились с нашими друзьями, и вроде всё пошло по-старому. А потом Володю на все каникулы забрали родители.

Однажды вечером, когда Павлик сладко спал, раздался звонок в дверь. Когда я, глянув в глазок, увидела там рыжего Пашку, моё сердце отозвалось забытым чувством – радости и ожидания праздника.

Оказалось, что Пашка пришёл не один, а с Галкой. Я была так рада старому другу, что искренне расцеловала и его, и малознакомую, обыкновенно хмурую Галку. Но на этот раз она откликнулась с непривычной сердечностью. Чувствовалось: хочет поговорить.

Алексей встретил гостей без энтузиазма. А я смотрела на них и размышляла: давно ведь миновал полугодичный срок, который Пашка отводил каждой своей пассии, и расставались они вроде… Видимо, всё-таки не смогли Пашка с Галкой порознь. Значит – есть любовь на свете?